Субстанция мышления

Автор: Стивен Пинкер

Издательство: Либроком

ISBN: 978-5-397-05261-0

Год выпуска: 2013

Количество страниц: 560

Оригинальное название: The Stuff of Thought: Language as a Window into Human Nature

Оглавление
Предисловие и благодарности 7

Глава 1. Слова и миры

10
Слова и мысли 12
Слова и реальность 16
Слова и общество 23
Слова и эмоции 28
Слова и социальные отношения 32

Глава 2. Вниз по кроличьей норе

37
Степени числа десять 40
Парадокс детской речи 48
Изменение концептуальной структуры (фрейма) 58
Мысли о движении и изменении 70
Мысли об обладании, знании и содействии 76
Мысли о действии, намерении и каузировании 87
Сообразительные говорящие или сообразительный язык? 98
Язык мышления? 102
Наши когнитивные причуды 110

Глава 3. Пятьдесят тысяч врожденных понятий (и другие радикальные теории языка и мышления)

116
Экстремальный нативизм 120
Радикальная прагматика 138
Лингвистический детерминизм 159

Глава 4. Рассекая воздух

191
Измельчение, расфасовка, приклеивание ярлыков: мысли о материи 202
Игра на дюймы: мысли о пространстве 217
Цифровые часы: мысли о времени 235
Магическая сила: мысли о причинности 260
Чистая и прикладная 280

Глава 5. Метафора метафоры

290
Зануды и мессии 294
Метафора важна 298
Мессия метафоры 302
Глубже, чем метафора 309
Хороший, плохой, злой 320
Метафоры и разум 324

Глава 6. Что значит имя?

337
В мире или в голове? 340
Цацки, блоги и блурбы: откуда берутся новые слова? 356
Матери неудавшихся изобретений: тайны неназванного и того, что нельзя назвать 366
Возвращение к проекту "Стив" 375

Глава 7. Семь слов, которые нельзя произносить на телевидении

290
Сквернословы 294
Мозг-богохульник 298
Семантика сквернословия: мысли о божествах, болезнях, грязи и сексе 302
Пять способов сквернословия 309
Сквернословие — за и против 320

Глава 8. Игры, в которые играют люди

446
Тет-а-тет 449
Осторожно, чувства: логика вежливости 453
Как можно больше запутать: неопределенность, отрицание и другие стратегии конфликта 467
Дележка, ранжирование, обмен: мысли о взаимоотношениях 475
Пройти тест на смех: логика не слишком убедительного отрицания 491
Выбирая незнание: парадокс рационального неведения 500

Глава 9. Выбираясь из пещеры

504

Приложение

518

Библиография

530

Именной указатель

553


В блестящей работе «Субстанция мышления» лингвист и когнитивный психолог Стивен Линкер исследует работу человеческого сознания в совершенно новом стиле — через пристальное изучение нашей речи: от бытовых разговоров, шуток и сквернословия до юридических споров, от детских неуклюжих выражений до сленга, от политического дискурса до поэзии. Объясняя сложные идеи с помощью точных и остроумных примеров, Пинкер задает увлекательный тон изложению науки о языке.

Исходный посыл книги — помочь нам понять, кто мы такие и что нами движет. Что говорят ругательства о нашей эмоциональности? Что могут рассказать двусмысленные фразы во время ухаживаний о наших социальных отношениях? Как смысловые тонкости и оговорки — наподобие тех, что доставили немало проблем многим политическим лидерам, — раскрывают наши представления об ответственности и справедливости? Как в языке преломляются научные понятия? Автор предлагает ответы на эти и многие другие интереснейшие вопросы, виртуозно демонстрируя умение прояснять предмет и вовлекать читателя в процесс осмысления.

Представление о содержании книги «Субстанция мышления» вы можете получить из рецензии Н.М. Абакаровой (ИЯз РАН), приводимой ниже:

«Наш выбор рецензируемой книги обусловлен назревшей необходимостью появления лингвистического (или, шире) научного бестселлера, способного привлечь внимание широкой аудитории. Популяризация науки — благородное и, хочется надеяться, благодарное дело, за которое не в первый раз берётся автор рецензируемой книги. Умение писать понятно о сложном, сочетая научный, научно-популярный и публицистический стили, является отличительной особенностью такого автора, как Стивен Пинкер.

Стивен Пинкер — канадско-американский лингвист и психолог, профессор психологии Гарвардского университета, автор целого ряда работ по экспериментальной психологии и когнитивным наукам.

Рецензируемая книга была издана в 2007 г. в Нью-Йорке и вышла в русском переводе В.П. Мурат и И.Д. Ульяновой в 2013 г. Как и получившая немалую известность работа "Язык как инстинкт" (The Language Instinct), а вслед за ней — "Слова и правила" (Words and Rules), данная книга обращена если не к массовой, то, во всяком случае, широкой читательской аудитории и завершает трилогию Пинкера о связи языка и мышления. По замечанию самого учёного, в "Субстанции мышления" рассматриваются значения слов и конструкций и то, как язык используется в различных социальных условиях, иначе говоря, обсуждаются семантика и прагматика.

Книга включает девять глав, восемь из которых разбиты на темы и открываются вступлениями, а последняя подводит итоги размышлений автора и носит обобщающий характер.

В главе 1 "Слова и миры" автор предварительно рассматривает некоторые из тем книги, обратившись к иллюстрациям из газет и Интернета. Ключевым свойством нашего мышления для автора является то, что самые абстрактные человеческие понятия понимаются исходя из конкретных сценариев [с. 12]. Подчеркивается важность семантики, которая, как отмечает исследователь, занимается связью слов с мыслями, реальностью, обществом, эмоциями и социальными отношениями.

Глава 2 "Вниз по кроличьей норе" посвящена миру базовых человеческих понятий и их связей. "Кроличьей норой" по образному определению автора является глагольная система английского языка: что глаголы значат, как они употребляются в предложениях и как всё это представляют себе дети [с. 38]. С. Пинкер начинает с рассуждений о том, как дети усваивают глаголы [с. 40—48], затем рассматривает парадоксальную ситуацию, когда дети усваивают то, что, казалось бы, усвоить невозможно [с. 48—58], далее сообщает о способности мозга выбирать различные фреймы как шаге к решению упомянутого парадокса [с. 58—69]. Автор последовательно описывает базовые понятия нашего мыслительного инвентаря: движение и изменение [с. 70—76], обладание, знание и содействие [с. 76—87], действие, намерение и принуждение [с. 87—98]. Учёный задается вопросом о наличии осознанного выбора глагольных конструкций и их непременном логическом осмыслении со стороны всех говорящих по-английски и признаёт невозможность однозначного ответа на этот вопрос [с. 98—102]. В следующем разделе автор предлагает инвентарь базовых человеческих понятий [с. 108—109], чтобы далее продемонстрировать читателю, каким образом особенности структуры этих понятий (обладание и благополучие, обладание и знание, время, причинно-следственная связь и др.) приводят к ошибкам при встрече с вызовами в жизни.

Глава 3 "Пятьдесят тысяч врожденных понятий (и другие радикальные теории языка и мышления)" посвящена спорным проблемам, в объяснении которых теория концептуальной семантики конкурирует с альтернативными теориями о том, как значения слов представлены в мозгу человека. Являясь сторонником теории Н. Хомского о врождённых способностях сознания, Пинкер при этом определяет свою позицию как умеренную, в отличие от радикальных взглядов Дж. Фодора, чья теория экстремального нативизма представлена в отдельном разделе [с. 138—158]. Автор подвергает критике теорию радикальной прагматики [с. 138—158], указывая, что она противоречит фундаментальной схеме устройства языка. И, наконец, третья теория, которую автор сопоставляет с концептуальной семантикой, — теория лингвистического детерминизма. Пинкер подробно рассматривает наиболее важные заявления сторонников идей Б.Л. Уорфа, последовательно опровергая их [с. 159—187]. Завершая главу, Пинкер подчёркивает, что теория концептуальной семантики, которая исходит из того, что значения слов репрезентированы в мозгу людей в виде выражений на более абстрактном языке мышления, находится в центре этого круга теорий и способна дать ответ на трудные вопросы взаимоотношения языка и мышления [с. 189].

В главе 4 "Рассекая воздух" автор обращается к моделям пространства и времени, материи и причинности, запечатлённым в языке. Отталкиваясь от идей И. Канта и, в то же время, не вполне с ним соглашаясь, автор приходит к выводу, что наши когнитивные модели представляют собой данные, считанные с основных аспектов природы человека [с. 202]. Являясь принадлежностью мозга, а не извлечениями из реальности, эти модели преподносят нам парадоксы, когда их подталкивают к границам науки, философии и юриспруденции [с. 289].

В главе 5 "Метафора метафоры" [с. 290—336] концептуальная метафора рассматривается как способ преодоления когнитивных и эмоциональных границ. Проанализировав возможности метафоры в науке, литературе и философии в свете идей Д. Лакоффа, Д. Грубера и Р. Джекендоффа, а также ссылаясь на результаты исследований Р. Шенка, Пинкер отвергает теорию об универсальном характере метафоры, равно как и теорию, считающую, что большинство метафор — мертвы. У Пинкера данные теории получают название мессианская теория и теория зануды, соответственно.

Глава 6 "Что значит имя" [с. 337—388] в увлекательной и ироничной манере рассказывает читателю о назывании (naming) — о том, как даются имена детям и всему остальному. Особый интерес для автора представляет то, как имя и акт называния связывают нас с миром за пределами нашего сознания, с реальностью, а не нашими идеями о ней.

Главу 7 "Семь слов, которые нельзя произносить на телевидении" [с. 389—445] Пинкер посвятил бранной лексике и загадке сквернословия. Автор раскрывает биологические корни сквернословия, области жизнедеятельности, которые порождают табуированные слова, и случаи, когда люди их употребляют. В заключение автор отмечает выразительные возможности сквернословия и предлагает его разумное использование (в том числе и при научной аргументации).

Глава 8 "Игры, в которые играют люди" посвящена косвенной речи — тому, почему мы так часто не можем просто сказать именно то, что мы имеем в виду [с. 448]. Пинкер начинает с изложения принципа сотрудничества Грайса, конкретизированного в форме четырёх разговорных максим, и далее рассматривает ментальность вежливости. Получают освещение такие модели взаимоотношений, как Коммунальность, Авторитет и Обмен. Одну из причин того, что наша речь является настолько косвенной, автор видит в парадоксе рационального неведения, нежелании нашего мозга получать определённые послания во избежание отрицательных последствий.

В главе 9 "Выбираясь из пещеры" [с. 504—518] исследователь ещё раз раскрывает основные положения своей работы, напомнив не только о метафоре, но и о комбинаторной силе языка, его бесконечной композиционности. Использование знакомых нам ментальных моделей и применение их к новым предметам с помощью избранных аналогий поможет, по мнению автора, компенсировать недостатки наших инстинктивных способов мыслить о физическом и социальном мире.

Книга Стивена Пинкера написана живым языком и содержит множество остроумных и занимательных примеров из языка кино, комиксов, прессы, телевидения и литературы.

Настоящая работа, вне всякого сомнения, будет интересна филологам самой разной специализации, психологам, философам, а также всем, кому небезразличны проблемы языка».


С разрешения Стивена Пинкера публикуем часть 4 главы «Рассекая воздух», которая «посвящена пространству, времени, причинности и ма­терии — как они представлены в языке, в мышлении и в действительности. Я построил эту главу на основе идей Канта, потому что та понятийная структура, которая, по его убеждению, систематизирует наш опыт, заметна также и в организации языка. <...> Независимо от того, разделял ли Кант в действительности те идеи, которые в наше время часто ассоциируются с его именем, или же был только вдохновителем подобных идей, по меньшей мере две такие идеи являются бесценными для по­нимания мозга».

«Рассекая воздух

С того случая, когда я несколько лет назад чуть не опоздал на рейс, потому что не зазвонил будильник, я теперь в ночь перед полетом завожу два будильника — один на моем карманном компьютере, а другой на радиочасах в моей спальне или в гостинице. Поскольку мелодия наладонника кажется мне менее резкой и будит более мягко, чем сигнал радиобудильника, я устанавливаю время на нем на минуту раньше, чем на будильнике. Таким образом, на протяжении многих лет по утрам я слышу, как за мелодией наладонника через несколько секунд следует трубный глас будильника. И в соответствии с широко известной теорией восприятия причинно-следственных связей, которую связывают обычно с именем философа Дэвида Юма, я должен был бы считать, что мелодия наладонника является причиной рёва будильника [1].

Разумеется, ничего подобного я не думаю. Будильник производит звуки потому (и я в этом твердо уверен), что, перед тем как идти спать, я нажал на нем некоторые кнопки. И я не сомневаюсь в этом несмотря на то, что разрыв во времени между причиной и следствием может быть от трех до восьми часов, и несмотря на то, что будильник не всегда срабатывает (поскольку слишком многое в устройстве цифрового будильника может оказаться неисправным), и несмотря на то, что я имею лишь самое смутное представление о том, как работают цифровые часы (я думаю, что это как-то связано с зарядами в кремниевых чипах — микросхемах).

И тем не менее, несмотря на отдаленную связь между нажатыми мной кнопками и ревущим будильником (и более непосредственную связь между мелодией карманного компьютера и звонком будильника), моя уверенность относительно истинной причины остается непоколе­бимой. Вот почему, когда будильник не срабатывает, я не трясу кар­манный компьютер и не поднимаю его к свету, а начинаю вспоминать, что я делал с будильником прошлым вечером. Может быть, я неточно установил время на будильнике (не заметил знака p.m. "после полудня", перепутал сигналы двух будильников, настроил будильник на музы­ку, но оставил индикатор частоты на радио между станциями и т.п.). А возможно, дизайнеры часов были недостаточно опытны и не сумели создать прибор, который был бы способен привести в действие средний обыватель. А может, какая-то часть часового механизма — провод или микросхема внутри него — сгорели. Или вдруг механизм часов при­шел в негодность под воздействием космических лучей, или гремлинов, или из-за того что Луна взошла в созвездии Стрельца, в Сигиттариусе. Но, как бы то ни было, я совершенно уверен, — то, что происходит с часами, имеет какое-то разумное объяснение, и его следует искать не в предшествующих событиях, но в некой силе или механизме, которые способны послужить для этого причиной.

Люди считают, что мир имеет причинно-следственную текстуру, что происходящие в нем события можно объяснить, исходя из самой природы мира, а не тем, что одно явление просто следует за другим. Они также полагают, что явления располагаются во времени и в про­странстве. Как гласит граффити, Time is nature’s way to keep everything from happening at once "Время — это способ, с помощью которого природа не допускает, чтобы все случалось одновременно", a Space is nature’s way to keep everything from happening to me "Пространство — это способ, с по­мощью которого природа не допускает, чтобы все случалось со мной" [2]. Однако в мышлении людей время и пространство играют гораздо бо­лее важную роль. Они, по-видимому, существуют даже тогда, когда нет событий, которые нужно разделить; это некоторая среда (medium) — среда времени и среда пространства, — в которой находятся предметы и события, данные нам в опыте, и не только реальные предметы и со­бытия, но и плоды нашего воображения.

Человеческое воображение — удивительный выдумщик. Мы мо­жем зрительно представить себе единорогов и кентавров, людей, спо­собных бежать быстрее летящей пули, и братство всех людей на зем­ле. Но есть много вещей, которые мы не можем себе представить, по крайней мере в форме ментального образа [3]. Например, невоз­можно зрительно представить себе яблоко, лежащее рядом с лимоном, так чтобы ни одно из них не оказалось справа от другого, а было бы просто "рядом" с другим (хотя, разумеется, мы можем говорить о та­ком расположении, как это только что сделал я). И, как сказала Алиса по поводу Чеширского кота (что она, мол, часто видела котов без улыбки, но никогда не видела улыбку без кота), мы не можем во­образить предмет, который был бы симметричным или треугольным, но не имел бы какой-то еще конкретной формы (в случае треугольника не был бы еще равносторонним, или равнобедренным, или неравно­сторонним) [4]. Нам известно, что слоны обычно бывают большими и серыми, что они занимают много места и в каждый конкретный момент где-то находятся. Но хотя вполне возможно представить себе слона, который не был бы ни большим, ни серым, невозможно вооб­разить слона, который не занимал бы много места и не находился бы где-то (даже если слон проносится как некое видение в воображении человека, он все равно в каждый момент где-то находится) [5]. В одной старой шутке туристу, который справляется о дороге у местного жи­теля, тот говорит: You can’t get there from here "Вы не можете попасть туда отсюда". Нам смешно, потому что мы знаем — природа простран­ства такова, что все места в нем связаны. И, как заметил специалист по когнитивной психологии Роджер Шепард, люди часто хотят иметь для офиса более просторное помещение, где было бы больше мест, куда поставить книги. Но они никогда не высказывают желания иметь офис с большим числом измерений, чтобы у них было больше способов расположить книги. Непрерывное трехмерное пространство постоянно присутствует в нашем мозгу как некая матрица, в которой размещают­ся объекты нашего воображения.

Наше воображение обречено также жить в мире времени. Подобно тому, как мы можем представить себе пустое пространство, лишенное объектов, но не можем вообразить ряд предметов, которые не были бы локализованы в пространстве, точно так же мы можем представить себе отрезок времени, в течение которого ничего не происходит, но не мо­жем вообразить событие, которое не развертывалось бы во времени или не происходило бы в определенное время. Мы можем вообразить время, которое замедляет или ускоряет свой ход, идет в обратном направлении или останавливается совсем, но мы не можем вообразить время, имеющее два или три измерения. По существу, неясно даже, действительно ли мы воображаем время, замедляющее свое движение или прекращающее его совсем, или же мы моделируем эти возможности, во­ображая предметы, движущиеся с половинной скоростью или останав­ливающиеся, как в стоп-кадре, тогда как время идет вперед как обычно.

Хотелось бы, конечно, знать, объясняются ли эти особенности нашего опыта устройством мозга человека или свойствами воспри­нимаемой нами вселенной. В конце концов, мир существует в трех измерениях, разворачивается во времени и подчиняется законам при­чинности (по крайней мере на уровне, доступном нашим органам чувств), и, возможно, мышление просто отражает то, что можно наблю­дать в окружающем мире. Однако между тем, как пространство, время и причинно-следственная связь представлены в нашем мозгу, и тем, как они существуют в реальности, имеется принципиальное различие. Наши интуитивные представления об этих сущностях постоянно подвергаются испытанию, сталкиваясь с различными парадоксами и не­предвиденными обстоятельствами. Однако парадоксы и случайности не могут подорвать реальность; реальность просто есть.

Возьмем пространство. Оно должно быть либо конечным, либо бесконечным, но ни первая, ни вторая возможность не согласуется полностью с нашими интуитивными представлениями. Когда я пыта­юсь вообразить конечную вселенную, я вспоминаю Марселя Марсо, мимически изображающего, как он руками ощупывает невидимую сте­ну. Или же после того, как я прочитал в книгах по физике о многочис­ленных мирах, я вижу муравьев, ползающих по поверхности сферы, или людей, заключенных, как в западне, в громадном подземном тун­неле и даже не подозревающих об огромном пространстве вокруг них. Но во всех этих случаях некий замкнутый мир неизменно оказывается помещенным в более обширное пространство, которого там вообще не должно было быть, но в которое мое воображение украдкой загля­дывает, будучи не в силах удержаться.

Бесконечная вселенная может показаться более благоприятной, поскольку тогда воображение может лететь сквозь пространство сколь угодно долго, и при этом в критический момент всегда материали­зуются все новые пространства. Но и у бесконечного пространства тоже имеются вызывающие тревогу последствия. Содержит ли в се­бе бесконечная масса пространства бесконечную массу материи? Это не просто возможно, но вполне вероятно; физики недавно обнаружи­ли, что в крупных масштабах материя распределяется по наблюдаемо­му пространству равномерно [6]. А это указывает на возможность того, что бесконечное пространство усеяно бесконечным количеством ми­ров. Поскольку же некая данная система элементарных частиц может иметь только конечное число состояний и положений, в данном объеме существует только конечное число возможных упорядочений материи. В сочетании с теорией о равномерном распределении материи в про­странстве это может означать, что существует только определенное количество возможных миров, а это, в свою очередь, означает, что в бесконечном мильтиверсуме миры будут повторяться. Но если так, тогда на расстоянии от 10 до 1028 метров от вас существует ваша, чита­тель, точная копия, которая читает точную копию той книги, которую сейчас читаете вы, а где-то еще ваш двойник решил отложить книгу, а в еще одном мире имеется некто по фамилии Мюррей, а в каком-то еще другом мире есть еще один ваш двойник, у которого во все стороны торчат волосы, — по существу, таким образом, речь идет о бесконеч­ном числе двойников, пребывающих в своих мирах-двойниках. Это, по-видимому, слишком трудно переварить, тем не менее именно такой вывод следует, казалось бы, из невинного интуитивного представления о том, что пространство и материя существуют извечно.

И время тоже не желает быть ни конечным, ни бесконечным. Трудно представить себе, что время возникло вместе с Большим взры­вом, хотя мы и склонны хитрить и воображать некое пустое перво­зданное пространство, в котором лежит небольшая космическая бомба с часовым механизмом, готовая взорваться. Не можем мы вообразить и пустое время, которое простиралось бы перед этим в прошлое до бес­конечности. В самом лучшем случае, мы можем отмотать пустую и без­звучную пленку с видеокассеты, дать ей заиграть на мгновенье, затем снова отмотать немного и так далее, так никогда в действительности и не охватив бесконечность прошлого. Не можем мы также понять, что значило бы время при отсутствии материи и энергии. Ничто в этой абсолютной пустоте не могло бы отличить одно мгновение от сле­дующего, и поэтому у нас не было бы возможности понять, почему Большой взрыв произошел именно в тот момент когда он произошел, а не на несколько триллионов лет раньше или позже или вообще нико­гда. Не говоря уже о такой неприятной возможности, как та, что если время существует извечно, тогда любое возможное событие, которое когда-либо имело место, может повториться вновь и вновь бесконечное количество раз — такая вот космическая версия фильма "День сурка".

Аналогично пространству и времени, причинно-следственная реше­тка, которая, как мы это себе представляем, связывает между собой все события, также не выдерживает слишком пристального критического рассмотрения. Я завел будильник, сделав так, чтобы он позже зазвонил. Но кто завел меня, побудив меня завести будильник? С одной стороны, я могу вообразить себя грудой часовых механизмов, потому что нервные волокна в моем мозгу воздействуют друг на друга, подобно крошечным шестеренкам и пружинкам. Вместе с тем, когда я принимаю решение без всякого принуждения, у меня несомненно есть ощущение, что я делаю свой выбор самостоятельно, а не являюсь беспомощным вместилищем цепи каких-то механизмов. И никакой наблюдатель не может предсказать ничего, кроме самых тривиальных моих поступков. С другой стороны, я не могу понять, что такое свободная воля, которая вдруг таинственно проявляется и совершает действия без всякого предварительного стимула или побуждения. Как действует свободная воля? Если она по-настоящему произвольна, то как получается, что она принимает решения, разумные в данной ситуации? И как можно возлагать на нее ответственность за принятые решения, если все происходит случайно? И если благодаря свободной воле делается выбор, который действительно соответствует ситуации, включая наши непредсказуемые каноны морального одоб­рения и порицания, тогда в каком же смысле это свободная воля?

Пространство, время, причинность. Мы не можем без них мыс­лить, и тем не менее мы не можем их понять. Подобные размышления об инфраструктуре нашего опыта, разумеется, не оригинальны; я заим­ствовал их (с некоторыми изменениями и добавлениями) у немецкого философа Иммануила Канта (1724–1804) [7]. По словам Канта, его про­будило от "догматического сна" чтение сочинений Юма, в частности его "Опыта критического анализа причинности". Юм писал, что у лю­дей нет оснований быть уверенными в том, что одно событие в мире должно следовать за другим. Все, что у нас есть, это ожидание того, что одно последует за другим, опирающееся на сходный опыт в про­шлом. В соответствии с остальной частью своей теории ассоциативной психологии Юм предположил, что интуитивное ощущение причинно-следственной связи — это лишь навык, запечатленный в мозгу, в силу того что мы многократно наблюдали какое-то событие и заметили, что за ним часто следует другое событие. Один из вопросов, который остается без ответа, — почему же тогда те, кто многократно наблюдал, как за звонком одного будильника следует звонок другого будильни­ка, не считают первое событие причиной второго? Однако проблема, которая пробудила Канта к размышлению, заключалась в том, что предположение Юма не может объяснить нашу уверенность в том, что причины и следствия объяснимы действием управляющих нашей все­ленной сил, подчиняющихся законам природы. Как сказал об этом в прошлом веке Уильям Джеймс, наблюдатель в эпоху Юма lived in a world of mere withness, of which the parts were only strung together by the conjunction "and" "жил в мире простой совместности, части кото­рой были скреплены только союзом ‘и’" [8].

Истинные же наблюдатели, заключает Кант, должны жить в мире материи (whatness), пространства (whereness), времени (whenness) и при­чинности (becauseness), навязанных нам тем способом осмысления ми­ра, который присущ мозгу, такому как наш. Наш опыт разворачивается в среде пространства и времени, которые не абстрагируются из нашего чувственного восприятия (подобно тому, как голубь выводит понятие красного цвета, если его научили путем тренировки клевать красную фигуру независимо от ее формы или величины), но изначально ор­ганизуют наше чувственное восприятие. Люди не просто пассивно воспринимают свои ощущения, но интерпретируют их как случаи про­явления общих законов, выраженных в таких понятиях логики и науки, как "и", "или", "нет", "все", "некоторый", "необходимый", "возмож­ный", "причина", "следствие", "субстанция" и "признак" (последние два понятия связаны с понятием материи, с нашей способностью вос­принимать тающий кубик льда и лужицу, в которую он превращается, как одно и то же вещество). Эти понятия возникают, по всей ве­роятности, в силу нашего внутреннего устройства, поскольку ничто в нашем чувственном опыте не заставляет нас мыслить с их помощью. Так, вы можете сколь угодно долго наблюдать за падающими на зем­лю яблоками, и ничто не заставит вас не просто сидеть сложа руки и наслаждаться зрелищем, похожим на смену узоров в калейдоскопе, а размышлять над тем, что яблоки — это предметы, которые притяги­ваются к земле силой всеобщего тяготения. Или вы можете смотреть на некую корову до бесконечности — до самого дождичка в четверг; ничто из того, что вы видите, никогда не заставит вас подумать "Это не жираф", или "Все коровы — млекопитающие", или "По крайней мере один из видов животных ест траву", или "У нее наверняка была мать", или "Это вряд ли та корова, которая сдохла на прошлой неделе".

Хотя пространство, время и причинность (наряду с законами ло­гического мышления и материей) организуют наш мир, парадоксы, которыми заражены эти понятия, — пространство и время не являют­ся ни конечными, ни бесконечными, наш выбор не является ни обу­словленным, ни свободным — доказывают, что эти понятия не есть часть саморегулирующегося мира, но принадлежат нашему не-обязательно-последовательному мозгу. Окружающий нас мир, несомненно, существует, он воздействует на наши органы чувств, наполняя наш мозг чувственным содержанием и тем самым не давая нашим мыслям превращаться в галлюцинации. Но поскольку мы постигаем мир толь­ко через структуры нашего мозга, мы не можем, как писал Кант, по-настоящему познать мир в себе. В целом, не такая уж плохая сделка. Хотя мы никогда не сможем постичь мир непосредственно, познать мир вообще без какой бы то ни было разновидности разума, по-видимому, невозможно, а тот мозг, которым наделены люди, достаточно хорошо согласуется с миром, что делает возможной науку. Ньютон, например, писал, что в его теории absolute, true and mathematical time, of itself, and from its own nature flows equally without relation to anything "абсолютное, истинное и математическое время само по себе и в силу своей собственной природы течет равномерно и без всякой связи с чем либо", и что absolute space, in its own nature, without relation to anything external remains always similar and immovable "абсолютное пространство в силу своей собственной природы, без всякой связи с чем-либо внешним, остается всегда подобным себе и неподвижным" [9]. В то же время для Канта время и пространство — это подпорки разума при его взаимо­действии с действительностью, и бесполезно поэтому пытаться думать без них или в обход их. Он высказывает в наш адрес упрек с помощью некой аналогии: The light dove, cleaving the air in her free flight, and feeling its resistance, might imagine that its flight would be still easier in empty space "Легкокрылая голубка, рассекая воздух в свободном полете и ощущая сопротивление воздуха, возможно, воображает, что ее полет был бы еще более легким в пустом пространстве".

Данная глава посвящена пространству, времени, причинности и ма­терии — как они представлены в языке, в мышлении и в действительности. Я построил эту главу на основе идей Канта, потому что та понятийная структура, которая, по его убеждению, систематизирует наш опыт, заметна также и в организации языка. Можно, например, вообразить некий гипотетический язык, конструкции которого ориен­тированы на такие виды чувственного восприятия, как зрение и слух, на главных действующих лиц окружения человека, таких как расте­ния, животные, орудия труда и родственники, или на навязчивые идеи людей, подобные еде, бирже и сексу. Однако реально существующие языки организованы, как представляется, в соответствии с абстрактны­ми категориями Канта. Мы видим их в основных частях речи: материю в существительных, пространство в предлогах, причинность в глаголах, время в глаголах и показателях времени. Мы наблюдали их (в главе 2) в том, как глаголы входят в определенные конструкции, которые ведут себя избирательно и обращают внимание на то, как нечто перемеща­ется, является ли это нечто предметом или веществом, происходило ли событие мгновенно или было длительным, а также кто или что послу­жило его причиной. Наконец, мы наблюдали их в обыденных метафо­рах, которыми изобилуют язык и мышление, как, например, когда мы говорим, что цена на газ может rise "подняться" или fall "упасть", как будто это воздушный шарик, или когда мы пытаемся считать события, произошедшие 11 сентября, как будто это пачки масла, или когда го­ворим, что два города "отстоят друг от друга на час" (are an hour apart), как если бы это были два будильника, или когда мы говорим о некой Соне, что она is forcing Adam to be nice "заставляет Адама быть приветливым" или даже что она is forcing herself to be nice "заставляет себя быть приветливой", как если бы она силой пыталась задвинуть пере­полненный выдвижной ящик. Таким образом, даже когда наши мысли кажутся воспаряющими ввысь, мы обнаруживаем, что они рассекают воздух, получая тягу от невидимых, но тем не менее присутствующих повсеместно понятий пространства, материи, времени и причинности. Чтобы понять природу человека, необходимо рассмотреть эти понятия более внимательно.

Из сказанного мной не следует, что сам Кант может сегодня слу­жить нам надежным советчиком в понимании природы мышления и его отношения к миру. Многие философы в наши дни считают неубедительным то, что Кант отвергает возможность познать мир в себе, а большинство физиков полагает, что он смешивает осмысление вре­мени и пространства мозгом с пониманием времени и пространства в науке [10]. Вопреки повседневному опыту, самые современные наши физики утверждают, что пространство не является жесткой структурой, как это было у Евклида, но деформируется объектами, что оно может быть искривленным и ограниченным, может быть пронизано черны­ми дырами, а возможно, и пространственно-временными туннелями, имеет одиннадцать или больше измерений и измеряется по-разному в зависимости от выбранной системы координат [11]. Время, по их мнению, не представляет собой непрерывного динамического потока нашего опыта, это четвертое измерение статического пространства-времени или возможное решение некой игры "соедини точки" в мультиверсуме всех возможных универсумов, где каждый универсум связан с тем, что "следует" за ним, подобно последующему кадру в кинофиль­ме [12]. Во всех этих случаях наше самое передовое научное понимание времени и пространства кардинально расходится с тенденциями мозга. Многие физики заявляют, что пространства и времени, понимаемых как пустые среды, в которые вставляются предметы и события, не суще­ствует вообще, как не существует нечто, называемое "алфавит", сверх и помимо тех двадцати шести букв, которые алфавит составляют [13].

Кроме того, сочинения Канта, как широко известно, написаны весьма "темным" языком, и даже в наши дни эксперты спорят о том, относились ли утверждения Канта к мозгу Homo sapiens или определяли свойства некоего общего познающего разума. Я не могу представить себе, чтобы сказанное Кантом не относилось к мозгу человека по крайней мере имплицитно, во всяком случае исследователь учения Канта Патриция Китчер убеждена, что Кант был не только великим филосо­фом, но и устремленным в будущее и наделенным даром предвидения когнитивным психологом [14]. Однако независимо от того, разделял ли Кант в действительности те идеи, которые в наше время часто ассоциируются с его именем, или же был только вдохновителем подобных идей, по меньшей мере две такие идеи являются бесценными для по­нимания мозга.

Кант пытался создать некий синтез эмпиризма и рационализма, что в общих чертах оказывается полезным в современном споре о при­оритете врожденных или приобретенных факторов в развитии челове­ка. Мозг человека не просто осуществляет связь между чувственными впечатлениями (как думали сторонники эмпиризма во времена Канта и как убеждены представители коннекционизма в наши дни), но он не рождается также и вооруженным реальным знанием содержания ми­ра (как считалось в некоторых вариантах теории рационализма в эпоху Канта и в чем уверены последователи радикального нативизма в наше время). Вклад, который вносит врожденный аппарат нашего мозга, — это совокупность абстрактных концептуальных структур, организую­щих наш опыт, — пространство, время, материя, причинность, число и логическое мышление (сегодня мы, возможно, добавили бы к ним еще другие сферы — живые существа, иные типы разума и язык). Однако каждое из этих явлений есть не что иное, как пустая форма, которая должна быть заполнена конкретными реализациями, предоставляемы­ми нам нашими органами чувств и воображением. Как сказал Кант, его трактат admits absolutely no divinely implanted or innate representa­tions… There must, however, be a ground in the subject which makes it possible for these representations to originate in this and no other man­ner… This ground is at least innate "не допускает абсолютно никаких божественно внушенных или врожденных представлений. Должна, одна­ко, существовать в субъекте некая основа, которая делает возможным появление подобных представлений именно таким, а не иным образом… Эта основа по крайней мере является врожденной" [15]. Кантианский вариант нативизма, говорящий об абстрактных систематизирующих опыт структурах, но не о реальном знании, встроенном в мозг, яв­ляется в наши дни наиболее продуктивным, его можно, например, обнаружить в хомскианском направлении в лингвистике, в эволюци­онной психологии и в том подходе к когнитивному развитию, который получил название проблемно-ориентированного [16]. Можно было бы, таким образом, взять на себя смелость и сказать, что Кант предвидел путь к разрешению спора о роли наследственных и приобретенных факторов: определите, как упорядочен опыт, что бы под этим ни по­нималось, и это сделает возможным плодотворное обучение [17].

Поразительно современным является также определение, которое Кант дал пространству и времени, — это среды, в которых упорядо­чиваются ощущения. С точки зрения логики визуальное поле можно охарактеризовать как обширную базу данных о пятнышках и черточках, причем каждое новое включение уточняет их цвет, яркость, положение, направленность и глубину. Но с точки зрения психологии положение в пространстве — совершенно иное явление [18]. Пространство — это отнюдь не одно из нескольких включений в протоколе базы данных объекта, но постоянно присутствующая среда, в которой размещено визуальное содержание. Вспомним эксперименты с мышлением, по­казавшие, что люди могут представить себе зрительно, — например, туловище лошади с торсом человека, — а чего они визуализировать не могут (например, человека и лошадь, стоящих рядом друг с другом, но так, что никто из них не находится слева от другого) [19]. Располо­жение — это не только обязательный атрибут объекта в воображении, но также главный признак, который мозг использует, чтобы индивиду­ализировать и сосчитать объекты. Так, мы рассматриваем приведенную ниже совокупность как три объекта: один, крайний слева, — полоса­тый, другой, крайний справа, — серый и третий, посередине между ними, — одновременно и полосатый, и серый:

Располо­жение — это не только обязательный атрибут объекта в воображении, но также главный признак, который мозг использует, чтобы индивиду­ализировать и сосчитать объекты. Так, мы рассматриваем приведенную ниже совокупность как три объекта: один, крайний слева, — полоса­тый, другой, крайний справа, — серый и третий, посередине между ними, — одновременно и полосатый, и серый.

Теоретически мы могли бы рассматривать эту совокупность как два объекта: один — полосатый, слева и в центре, и второй — серый, в центре и справа. Однако мы не воспринимаем это изображение так, потому что мозг не использует цвет и подобную маркировку поверх­ности для различения объектов, в отличие от расположения объектов в пространстве. Мы можем сфокусировать прожектор внимания на лю­бом месте в пространстве, даже на пустом его участке, как в случае когда баскетболист, глядя в глаза противника, направляет внутренний прожектор внимания на пустое место на полу, где, как он ожидает, должен появиться его товарищ по команде. Однако, как показыва­ют эксперименты, мы сталкиваемся с гораздо большими трудностями, если настраиваем внимание на все участки определенного цвета или определенной маркировки поверхности, где бы они ни находились [20]. Об особой организующей функции пространства свидетельствуют да­же первичные зоны зрительного восприятия в головном мозгу. Каждый участок коры головного мозга связан с фиксированным местом поля зрения человека, и очертания реального мира репрезентированы как очертания на поверхности мозга, по крайней мере в значительной сте­пени [21]. Время также присутствует в мозге не только как некий при­вычный атрибут опыта. Исследователи мозга обнаружили, что биоло­гические часы существуют в мозгу даже таких простых организмов, как плодовые мухи дрозофилы. И подобно тому, как мы видим материю, связанную в пространстве в виде объекта, мы видим материю, которая связана во времени в виде движения, например как траектория переме­щения или жест или, в случае звука, как мелодия или отрезок речи [22].

Таким образом, в восприятии и воображении человека существует определенная модель пространства и времени, а в реальности суще­ствуют различные модели пространства и времени (как об этом свидетельствует самая передовая физика). Однако, как мы увидим в даль­нейшем изложении в данной главе, модель пространства и времени, выраженная в языке, не похожа ни на одну из них. Для начала язык — это не аналоговая среда, но цифровая. Хотя мы воспринимаем про­странство как непрерывное и трехмерное, а время — как непрерывное и неумолимо текущее, в выражении пространства и времени в языке нет ничего ни трехмерного, ни текущего — они выражаются прерыви­стыми последовательностями звуков. Предваряя простейшие примеры, которые нам встретятся дальше, укажем, что объекты располагаются near "вблизи" или far "вдали", события происходят в прошедшем времени или в настоящем времени, и при этом ничто не указывает на точные измерения, скажем, с помощью рулетки или секундомера с остановом. Кроме того, семантика языка выбирает отдельные, абстрагированные от конкретного воплощения аспекты действительности, сочетает их и комментирует. Так я смог описать словами расположения объектов, которые невозможно представить себе зрительно, используя такие выражения, как next to "рядом с" и symmetrical "симметричный", которые ничего не говорят о том, как точно материя заполняет пространство. Я в состоянии также описать событие, ничего не сообщая о момен­те времени его совершения, используя словосочетание, где время не выражено, типа for Bill to leave "Биллу уйти". Избирательность семан­тики языка позволяет нашему мозгу справляться с миром абстракт­ных понятий, которые не закреплены в чувственно воспринимаемых средах пространства и времени, организующих наш непосредствен­ный опыт. Вероятно, именно эта пластичность мысли и позволяет современным ученым и математикам описывать пространство и вре­мя способами, которые абсолютно не соответствуют интуиции людей.

Как мы увидим, модели пространства и времени (а также материи и причинности), запечатленные в языке, чужды физике и логике — базисным данным, которые философы и психологи обычно использу­ют для оценки нашей мыслительной деятельности. Наши когнитивные модели не являются также показаниями, полученными от наших орга­нов чувств или от нервных часовых механизмов. Однако они представ­ляют собой данные, считанные с основных аспектов природы человека. Каждая из этих моделей осмысления отвечает отчетливо человеческим целям, и они позволяют нам членить материю, пространство, время и причинно-следственные связи так, как это важно в первую оче­редь для реализации целей человека в природе и обществе. Хотя Кант не предвидел того, что наши фундаментальные категории разума могут быть деформированы в результате того, что они возникли, как он выра­зился, in the crooked timber of humanity "в кривом лесу человечества", специфически человеческие варианты этих категорий организуют жизнь людей так, что это имеет далеко идущие последствия. Они определяют типы сущностей, которым мы ведем счет и за которыми следим, раз­ряды, по которым мы распределяем людей и предметы, то, как мы ис­пользуем в своих интересах окружающую природу и как приписываем моральную ответственность людям за их действия. По этим причинам эксцентричные понятия материи, пространства, времени и причинно­сти, с помощью которых мы рассекаем воздух, стимулируют не только наше абстрактное мышление, но и повседневный ход нашей жизни — нашу торговлю, политику, юридические диспуты и даже наш юмор.

Измельчение, расфасовка, приклеивание ярлыков: мысли о материи

Пространство, время и причинность, хотя они и играют важную роль, связывая наши мысли друг с другом, тем не менее представляют собой абстрактные структуры, над которыми редко кто-либо специально задумывается, кроме разве что философов и физиков. Мы же осознанно размышляем над реальными сущностями, живущими в пространстве и времени и влияющими друг на друга. И самые базовые сущности в наших мыслях обозначаются существительными — это наши понятия о людях, предметах и веществах. Существительные — это такие слова, которые легче всего идентифицируются в самых разных языках, а также это первые слова, которые обычно усваивают дети; они являются названиями наиболее устойчивых и лучше всего понимаемых человеческих понятий [23]. Но несмотря на всю кажущуюся простоту существительных, рассмотрение их значений влечет нас вниз по еще одной кроличьей норе. Существительные не просто указывают на куски материи в реальном мире. Когда человеческий мозг осмысляет человека, предмет или вещество, он может структурировать их по-разному, и эта гибкость переносится и на наши понятия о нематериальных сущностях.

Наилучший способ оценить, что значат существительные, — начать с некоторых примеров, которые на первый взгляд не значат вообще ничего. Вдумаемся в следующие предложения (многие из них взяты из материалов, собранных лингвистом Анной Вержбицкой) [24].

Boys will be boys.
Мальчики есть мальчики.

A deal is a deal.
Уговор есть уговор.

What difference does it make what kind you get? Coffee is coffee.
Какая разница, какой сорт вы купите? Кофе есть кофе.

A man is a man, tho’ he have but a hose upon his head.
Мужчина есть мужчина, даже если у него на голове шланг.

Let bygones be bygones.
Пусть прошлое будет прошлым. (Кто старое помянет, тому глаз вон.)

A woman is only a woman, but a good cigar is a smoke.
Женщина — это лишь женщина, а добрая сигара — это курево.

Que sera, sera (фр.).
Что будет, то будет. (Чему быть, того не миновать.)

East is East and West is West, and never the twain shall meet.
Восток есть Восток, а Запад есть Запад, и вместе им не сойтись.

You must remember this: a kiss is just a kiss, a smile is just a smile.
Вам следует помнить, что поцелуй — это всего лишь поцелуй, а улыбка — лишь улыбка.

Let Poland be Poland.
Пусть Польша будет Польшей.

A horse is a horse, of course, of course.
Лошадь есть лошадь, конечно, конечно.

Существует шутка о некой женщине, которая приходит к адвокату, ведущему бракоразводные дела. Тот спрашивает женщину, сколько ей лет. "Восемьдесят два", — отвечает женщина. "А сколько лет вашему мужу?" — "Восемьдесят пять". — "И сколько же лет вы состоите в браке?" — "Пятьдесят семь лет". Адвокат не может поверить своим ушам: "Но тогда почему же вы хотите развестись сейчас?" На что женщина говорит ему: Because enough is enough! ‘Потому что с меня хватит!’ (букв, ‘достаточно есть достаточно’).

В своем буквальном значении приведенные выше предложения кажутся пустыми тавтологиями, но конечно же они таковыми не являются. Любому говорящему по-английски известно, что они означают: напоминание о том, что некая сущность обладает характерными свойствами, важными для своего вида, несмотря на то что некто надеется, что это не так, или забыл об этом. Boys will be boys означает, что в природе молодых людей совершать бессмысленные, отчаянные или бестактные поступки. И в последний раз я слышал это выражение, когда студенты из мужской команды гребцов Гарвардского университета вылепили из снега огромный фаллос и поставили его посередине внутреннего дворика.

Поскольку высказывания, построенные по формуле "х есть х", не являются тавтологичными, первый х и второй х должны означать разные вещи. Иногда существительное указывает на что-либо, служащее приметой некой сущности в окружающем мире, которую должен идентифицировать слушатель. В других случаях существительное означает класс или вид, которые определяются дефиницией или стереотипом. Это различие между референцией и предикацией является для языка фундаментальной. Имена, например, Canada ‘Канада’ или Luciano Pavarotti ‘Лучано Паваротти’, как правило, указывают на нечто, хотя они и могут превращаться в обозначения категорий в выражениях, подобных Every producer is searching for another Pavarotti ‘Каждый продюсер ищет второго Паваротти’. Взятые вне контекста, существительные типа boy ‘мальчик’ или coffee ‘кофе’ по умолчанию представляют собой названия категорий или видов явлений ("мальчик" вообще, "кофе" вообще), хотя они могут приобретать функцию референции, если их включают в словосочетания, подобные that boy ‘тот мальчик’ или the coffee grown in Brazil ‘кофе, выращенный в Бразилии’. Ядерное предложение, — а вероятно, и ядерное понятие, — в субъекте указывает на нечто, а в предикате сообщает нечто о его свойствах.

В настоящей книге я не уставал повторять, что значения, которые различает грамматика, соотносятся с важнейшими типами понятий человека и в силу этого имеют реальные последствия для жизни людей, последствия, которые для них не безразличны, за которые они готовы сражаться и согласны платить. Превосходный пример тому — названия вещей. Мы уже видели, что семантика собственных имен вдохнула новую жизнь в вопрос из области литературы (а именно, что мы должны будем понимать под именем "Уильям Шекспир", если вдруг окажется, что его пьесы были написаны кем-то другим), а также сделала актуальным практический вопрос, как вернуть себе свою идентичность, если вор украл всю информацию и документы, устанавливающие личность человека. Вот еще три среза нашей жизни, где существительные значат очень многое.

Различие между предикацией и референцией может приобретать реальную цену. Наиболее успешная новая корпорация этого столетия до настоящего времени — это корпорация Google, заработавшая свой капитал в буквальном смысле продавая именные словосочетания. Проблема с прежними порталами Интернета заключалась в том, что никто не знал, как на них можно заработать: пользователям не нравилась реклама крупными буквами на весь экран, и они редко щелкали мышкой, чтобы переключиться на рекламодателей. У создателей рекламных объявлений существует присказка о том, что половина бюджета, выделяемого на рекламу, всегда уходит впустую, и никто не знает, какая именно половина, — большинство людей, которые видят рекламное объявление, не интересуется ни товаром, ни услугой, которые оно рекламирует. Парням из Google — Лэрри Пейджу и Сергею Брину — пришла в голову блестящая идея: слова, которые люди печатают в поисковой машине, могут служить великолепным ключом к пониманию того, какие виды товаров они, возможно, купили бы, а это делает поисковую систему прекрасным посредником между покупателями и продавцами. И теперь наряду с тем, что поисковая система Google по-прежнему дает безупречные результаты при поиске информации в Интернете, она открывает по краям экрана несколько коммерчески спонсируемых сайтов, связанных с искомым словом. Компании платят деньги за возможность разместить там свою рекламу, предлагая свою цену на непрерывном аукционе за термины, которые лучше всего способны привлечь внимание к их сайтам. Будучи ценителем форм множественного числа, я был заинтригован, узнав, что эти формы стоят дороже, чем формы единственного числа существительных, Так, сайт digital camera ‘цифровой фотоаппарат’ можно купить за семьдесят пять центов за включение, тогда как сайт digital cameras ‘цифровые фотоаппараты’ приносит доллар и восемь центов. Рекламодатели знают, что форма множественного числа скорее будет напечатана людьми, которые реально намереваются купить цифровой фотоаппарат, хотя почему это так, не понимают [25]. А причина заключается в том, что "голое" существительное digital camera, без определителей, обозначает класс, и его напечатает в запросе, скорее, тот, кто просто интересуется, как такие камеры работают. Напротив, форма множественного числа digital cameras воспринимается скорее в референциальной функции и будет востребована теми, кто хочет знать, какие типы цифровых фотоаппаратов есть в продаже и как один из них можно приобрести.

Более активно используют лингвистику те компании, которые стали жертвами собственного успеха, и теперь им нужно изъять из обращения названия своих товаров, которые начали употребляться обобщенно — как имена нарицательные (такие существительные иногда называют generonyms ‘генеронимами’, а их переход из категории собственных имен в имена нарицательные — genericide ‘генерицидом’). Мало кто осознает, что такие слова, как zipper ‘застежка-молния’, aspirin ‘аспирин’, escalator ‘эскалатор’, granola ‘гранола’, уо-уо ‘игрушка "Йо-йо"’ и linoleum ‘линолеум‘ были раньше наименованиями торговых марок изделий конкретных компаний. В настоящее время угроза генерицида нависла над владельцами компаний Kleenex, Baggies, Xerox, Walkman, Plexiglas и Rollerblade, которых беспокоит, что конкуренты могут украсть эти наименования (и хорошую репутацию, которую они заслужили) для своих собственных изделий. Те, кто использует эти названия как глаголы или как нарицательные существительные или пишет их со строчной буквы, могут оказаться получателями сурового письма с требованием немедленно прекратить подобную практику. Предлагаю им ответить на такое письмо в манере Дэйва Барри:

I want to apologize in a sincerely legal manner to Jockey International Inc., which manufactures Jockey brand wearing apparel. Recently. I received a certified letter from Charlotte Shapiro, a Jockey brand corporation attorney, noting that, in a column concerning the issue of whether or not you can eat your underwear, I had incorrectly used the official Jockey brand name in the following sentence: "Waiter, are these Jockeys fresh?"

Ms. Shapiro points out that the word "Jockey" is an official trademark, not a generic word for underwear, and it must be used "as an adjective followed by the common name for the product." Thus, my sentence should, legally, have read: "Waiter, there’s a fly in these Jockeys!"…

I have nothing but the deepest respect for the Jockey corporation and its huge legal department. So just in case I may have misused or maligned any brand names in this column, let me conclude with this formal statement of apology to Nike, Craftsman, Kellog’s, Styrofoam, Baggies, Michael Jordan, and any other giant corporate entity I may have offended: I’m really sorry, OK? So don’t get your Jockeys in a knot.

Хочу принести свои извинения в чистосердечно юридическом стиле компании "Джокей Интернэшнл Инк.", производящей одежду бренда "Джокей". Недавно я получил от юриста компании "Джокей" Шарлотты Шапиро заказное письмо, в котором мое внимание обращалось на то, что в колонке, посвященной проблеме, можно ли съесть свое нижнее белье, я некорректно употребил официальное название бренда "Джокей" в следующем предложении: "Официант, эти Джокейсы свежие?"

Миссис Шапиро указывает, что слово "Джокей" является официальной торговой маркой, а не общим названием нижнего белья, и что его следует употреблять как "прилагательное, за которым должно следовать нарицательное имя существительное, обозначающее изделие". Таким образом, мое предложение должно было бы с юридической точки зрения гласить: "Официант, в этих Джокейсах муха!"

Я испытываю только глубочайшее уважение к компании "Джокей" и ее огромному юридическому отделу. Поэтому на тот случай, если я ненароком неправильно использовал или исказил в данной колонке какие-нибудь торговые марки, позвольте мне закончить мой текст следующим официальным выражением извинения компаниям "Nike", "Craftsman", "Kellog’s", "Styrofoam", "Baggies", "Michael Jordan" и всем другим гигантским корпорациям, которым я мог причинить обиду. Я действительно сожалею о содеянном, понимаете? Так что не заморачивайтесь [26].

В трудное положение попадают не только владельцы торговых марок, видя, как дорогой их сердцу референт начинает восприниматься как нарицательное существительное. Еще большую обиду испытывают люди, слыша, как их самих называют нарицательными существительными. Причина заключается в том, что существительное в функции предиката, очевидно, характеризует человека в соответствии со стереотипом определенной категории, а не указывает на него как на особую личность, обладающую тем или иным признаком. Логики затруднились бы точно определить, в чем здесь состоит различие, но с точки зрения психологии различие это весьма существенно. Так, можно вполне нейтрально описать цвет волос человека как blond ‘белокурый’, brunette ‘очень темный, черный’ или red ‘рыжий’ (прилагательные), но отнюдь не безобидно назвать человека, особенно женщину, a blonde ‘блондинка’, a brunette ‘брюнетка’ или a redhead ‘рыжеволосая’ (существительные). По всей видимости, эти обозначения сводят женщину к какой-то сексуально привлекательной физической черте и приписывают ей в соответствии со старыми стереотипами определенное амплуа — "ветреная", "манерная" или "вспыльчивая" [27]. Поскольку метонимы унижают, а гиперонимы возвышают (см. главу 2), мы теперь предпочитаем говорить a woman with blond hair ‘женщина с белокурыми волосами’, а не a blonde, если только речь не идет специально о волосах. Возросшее уважение достоинства человеческой личности привело также к тому, что вышли из употребления существительные, обозначающие людей с физическими недостатками, такие как cripple ‘инвалид, калека’, hunchback ‘горбун’, deaf-mute ‘глухонемой’, mongoloid ‘больной монголизмом’, leper ‘прокаженный’ и даже diabetic ‘диабетик’. В настоящее время в психиатрии наблюдается тенденция не называть человека a schizophrenic ‘шизофреник‘ или an alcoholic ‘алкоголик’, а характеризовать его как a person with schizophrenia ‘человек, больной шизофренией’ или a person with alcogolism ‘человек, больной алкоголизмом’. Чувствительность к категоризирующей способности существительных побудила театрального деятеля и ученого в области медицины Джонатана Миллера, от лица многих людей его этнического происхождения, сказать: I’m not a Jew. I’m Jewish. I don’t go the whole hog. ‘Я не еврей. У меня еврейское происхождение. Но это всего лишь часть меня’.

Как правило, мы спокойно называем обычные предметы и вещества нарицательными существительными, но при этом мы снова проявляем гибкость нашего мозга. На первый взгляд, концептуальное различие между предметами и веществами отражено в языке в различии между счетными и вещественными существительными [28]. Счетные существительные типа apple ‘яблоко’ или pebble ‘камешек’, обычно употребляются для обозначения имеющих определенные границы кусков материи; вещественные существительные типа applesauce ‘яблочное пюре’ и gravel ‘гравий’, обычно используются для обозначения веществ, не имеющих собственных границ. Эти два типа имен четко разграничены в грамматике английского языка. Мы можем считать счетные существительные и употреблять их в форме множественного числа (two pebbles ‘два камешка’), что для вещественных существительных невозможно (*two gravels ‘два гравия’). Если мы говорим о количестве, то должны использовать различные слова-кванторы: так, правильно сказать a pebble ‘один (какой-то) камешек’, но нельзя *а gravel; мы говорим many pebbles ‘много камешков’, но не *many gravels, и, наоборот, можно сказать much gravel ‘много гравия’, но не *much pebble ‘много камешка’ или *much pebbles. Кроме того, вещественные существительные могут употребляться "голыми", без кванторов — Gravel is expensive ‘Гравий дорог’; I like gravel ‘Мне нравится гравий’ — тогда как для счисляемых существительных это, как правило, невозможно — *Pebble is expensive; *I like pebble ‘Камешек дорог; Мне нравится камешек’.

Важным ключом к пониманию ментальной модели материи, стоящей за вещественными существительными, является то, что в определенных отношениях они ведут себя как формы множественного числа счетных существительных. У них совпадают некоторые кванторы (more applesauce ‘больше яблочного пюре’, more pebbles ‘больше камешков’), и вещественные имена и формы множественного числа счетных имен могут выступать в предложении без определителей (I like applesauce ‘Мне нравится яблочное пюре’; I like pebbles ‘Мне нравятся камешки’), оба способны сочетаться с пространственными словами типа all over ‘повсюду’, например, Applesauce was all over the floor ‘Повсюду на полу было яблочное пюре’ и Pebbles were all over the floor ‘Повсюду на полу были камешки‘ (сравните *А rock was all over the floor ‘Повсюду на полу был камень’) [29]. Эти частичные совпадения в грамматических особенностях отражают сходство в том, как люди воспринимают вещества (то, что, как правило, обозначается вещественными существительными) и множества (то, что, как правило, обозначается формами множественного числа счетных существительных), явления, которые обобщенно можно назвать совокупностями (aggregates) [30]. И у веществ, и у множеств нет внутренних границ, и они могут быть помещены в любую форму. И они способны объединяться: положите, например, несколько камешков вместе с еще несколькими камешками, и у вас все равно будут камешки; добавьте к некоторому количеству яблочного пюре еще некоторое количество яблочного пюре, и у вас по-прежнему будет яблочное пюре. Кроме того, их возможно делить: половина груза камешков — это все равно камешки; половина блюдца яблочного пюре остается яблочным пюре. Все сказанное не соответствует типичному референту счетного существительного, такому, например, как horse ‘лошадь’. Ни у кого не возникает сомнений относительно того, где кончается лошадь и начинается воздух вокруг нее, или относительно того, что когда соединяют вместе двух лошадей или режут лошадь пополам, в результате получается уже не лошадь — обстоятельство, которое, если его применить к младенцам, очень существенно для понимания библейской притчи о мудрости царя Соломона.

Форма множественного числа счетных существительных отличается от вещественного существительного тем, что она осмысляется как набор отдельных явлений, которые можно идентифицировать и сосчитать. Это позволяет построить классификацию всего, что существует в природе [31]. Так, форма единственного числа счетных существительных типа pebble, означает нечто, имеющее границы (очерченное фиксированной формой) и не состоящее из отдельных явлений. Множественное число счетных существительных, например, pebbles, означает нечто, не имеющее границ и состоящее из отдельных явлений. Вещественное существительное типа applesauce означает нечто, не имеющее границ и не состоящее из отдельных явлений. Все это наводит на мысль, что наши базовые понятия о материи — это не понятия "счетный" или "вещественный", а мини-понятия "имеющий границы" и "состоящий из отдельных явлений". Если это так, тогда должна существовать и четвертая возможность: явления, которые и имеют очерченные границы, и состоят из отдельных сущностей. И такие явления действительно есть: это собирательные существительные, подобные committee ‘комитет’, bouquet ‘букет’, rockband ‘рок-оркестр’ и те претенциозные слова, называющие группы животных, которые школьники вынуждены запоминать, но которые никто никогда не употребляет, — типа a gaggle of geese ‘стая гусей’ или an exaltation of larks ‘стайка жаворонков’.

Может сложиться впечатление, что счетные и вещественные существительные — просто наклейки на куски материи и на нечто бесформенное, однако это было бы недооценкой и нашего языка, и нашего мышления. В пределах того или иного языка часто трудно предсказать, будет ли какая-то разновидность материи обозначаться с помощью счетного или вещественного существительного. Так, в английском языке существуют слова noodles ‘лапша’ (счетное) и macaroni ‘макароны’ (вещественное), beans ‘бобы’ (счетное) и rice ‘рис’ (вещественное), имеются также hair ‘волосы’ и hairs ‘волоски’, что побудило Ричарда Ледерера в книге "Безумный английский язык" задаться вопросом: Why a man with hair on his head has more hair than a man with hairs on his head? ‘Почему мужчина, у которого на голове волосы, имеет больше волос, чем мужчина, у которого на голове волоски?’ [32]. В разных языках классификация слов по признаку счетности—вещественности различна (слово spaghetti ‘спагетти’, например, является вещественным в английском, но счетным в итальянском языке), а также в разные периоды истории одного и того же языка. Так, носители английского языка раньше употребляли в пищу некое вещество, которое называлось pease, что сохранилось в детских стишках: Pease porridge hot/Pease porridge cold ‘Гороховая каша горяча/Гороховая каша холодна’. Но когда-то в туманном прошлом некий англичанин, с педантичной строгостью относившийся к грамматике, неправильно воспринял на слух это слово как форму множественного числа peas ‘горошины’, от которой всего лишь один короткий шаг к реа ‘горошина’, счетному существительному, которое мы употребляем сегодня. Специалист по математической лингвистике Джим Лэмбек как-то предположил, что зернышко риса когда-нибудь будут называть a rouse. Люди, выучившие английский язык уже будучи взрослыми, испытывают здесь огромные трудности. Мой дедушка, например, обычно говорил, что он combed his hairs ‘причесал волоски’, именно так, как говорят носители идиш, французского и многих других языков.

Причина того, что языки часто произвольно решают вопрос о счетности или вещественности того или иного вида материи, состоит, по-видимому, в том, что мозг человека может структурировать совокупность либо как множество отдельных элементов, либо как непрерывную субстанцию.

Ведь когда мы перемалываем каменную глыбу на все более и более мелкие части, валуны на камни, камни на камешки, потом на гравий, песок и, наконец, на пыль, в какой-то момент обнаруживается некая серая зона, в пределах которой люди могут структурировать совокупность и как скопление небольших кусочков, и как сплошное вещество, в зависимости от того, насколько близко находится наблюдатель, как давно он обновлял у врача рецепт на очки, а возможно, даже и от особенностей личности наблюдателя (как в случае человека, который "из-за деревьев не видит леса"). В этой переходной серой зоне язык (а точнее, те, кто говорил на данном языке в прошлом) решает для каждого слова особо, какое осмысление он навяжет современным говорящим при его употреблении.

Наличие или отсутствие границ и отдельных частей важно не только для существительных; это имеет значение и для глаголов. Как мы видели в главе 2, глаголы типа pour ‘наливать’ требуют наличия совокупностей, таких как вода или камешки; глаголы типа smear ‘мазать’ и streak ‘испещрять’ применимы к веществам; а глаголы типа scatter ‘разбрасывать’ и collect ‘собирать’ применяются по отношению к множествам. Это объясняется тем, что понятие действия зависит от количества и типа вещей, которые действие затрагивает, достаточно сравнить, например, глаголы eat ‘есть’ и drink ‘пить’, throw ‘бросать’ и scatter ‘разбрасывать’, murder ‘убить’ и massacre ‘устраивать резню’. (Биолог Жан Ростан однажды заметил: Kill one man, and you are a murderer. Kill millions of men, and you are a conqueror. Kill them all and you are a god ‘Если вы убьете одного человека, вы убийца. Если вы убьете миллионы людей, вы завоеватель. Если вы убьете всех, вы — бог’.) [33] Выбор в разных языках и даже в разных диалектах может быть различным, как в случае американского и британского английского языка. Так, я всегда на мгновение теряюсь, когда мой редактор в Великобритании предлагает to collect me at the hotel ‘зайти за мной в гостиницу’, как если бы он принимал меня за кучку черепков.

Способность мозга структурировать материю в виде поддающихся счету единиц или аморфного вещества проявляется не только на промежуточных этапах работы при перемалывании каменной глыбы. Структурировать указанными двумя способами можно что угодно. Можно смотреть на сир ‘чашку’ (счетное существительное), но думать о plastic ‘пластике’, из которого она сделана (вещественное существительное), или смотреть на ice cream ‘мороженое’ (вещественное) и думать о той форме, которую ему придали, — a scoop ‘рожок’ или a bar ‘брикет’ (счетные). В отношении многих видов материи говорящие прошлых поколений проявили о нас достаточную заботу и передали нам по наследству по отдельному слову для того и другого осмысления явлений.

Так, в современном английском есть слово butter ‘масло’ (вещественное) и pat ‘кусок масла’ (счетное), gold ‘золото’ (вещественное) и ingot ‘слиток золота‘ (счетное), есть даже shit ‘дерьмо’ (вещественное) и turd ‘кусок дерьма’ (счетное) — случай, когда табуированное слово подчиняется грамматическим законам остальной части языка. Как мы увидим в главе 7, далеко не все наши бранные слова являются столь деликатными.

Учитывая многочисленные примеры, показывающие, что язык принуждает говорящих, когда они используют слово в предложении, структурировать обозначаемое им явление либо как отдельную вещь, либо как непрерывное вещество, невольно задумываешься над вопросом, а не обусловлена ли наша способность думать о материи подобным образом тем, что мы сначала научились различать счетные и вещественные слова — такой вариант лингвистического детерминизма был предложен логиком У. В. О. Куайном. Психологи Нэнси Сойя, Сьюзен Кэри и Элизабет Спелке придумали эксперимент, чтобы проверить это утверждение. Они показывали двухлетним детям (возраст, когда дети не обнаруживают признаков того, что различают в своей речи счетные и вещественные существительные) либо какой-то незнакомый предмет, например, медный паяльный тройник, либо круглый комочек неизвестного вязкого вещества, например, розовый гель для волос Экспериментаторы сообщали каждому ребенку название предъявляемого предмета, говоря: This is my tulver ‘Это мой талвер’ — структура такого предложения никак не уточняет, является ли это существительное счетным или вещественным. Затем они показывали детишкам два предмета — один той же формы, но из другого материала, а второй из того же материала, но другой формы — и просили их point to the tulver ‘указать на талвер’. Нужно было выяснить, трактовали ли дети то, что мы структурируем как предмет, иначе, чем то, что мы структурируем как вещество, без подсказки со стороны английского языка.

И вот что произошло. В том случае, когда детям первоначально показывали то, что мы воспринимаем как предмет, например медный тройник, они указывали как на "талвер" на предмет той же формы, но сделанный из другого материала, — на пластиковый тройник, но не на изделие из того же материала, но иной формы, скажем, на кучку медных обрезков. Однако если детям сначала показывали то, что мы осмысляем как вещество, например гель для волос, они указывали на то же вещество независимо от его формы, скажем, на три пятна геля для волос, а не на сходную форму с другой субстанцией, круглый комочек вроде крема для рук. Таким образом, задолго до того, как дети узнают, как в английском языке различаются отдельные предметы и порции вещества, они различают их самостоятельно и соответственно обобщают обозначающие их слова. Наименования твердых предметов с примечательной формой они прилагают к предметам такого же рода; названия нетвердых сущностей неопределенной формы они используют применительно к подобного же рода субстанциям.

Язык не только не необходим детям для усвоения различия между предметами и веществами, он также не оказывает решающего влияния на то, как структурируют материю носители языка, когда становятся взрослыми. Говорящие могут пренебречь установлениями языка, мысленно придавая форму референтам вещественных существительных (I`ll have two beers ‘Я возьму два пива’) или, напротив, размалывая в некую массу референты счетных существительных (There was cat all over the driveway ‘По всей дороге были разбросаны останки кошки’; буквальный перевод: ‘Кошка была (размазана) по всей дороге’) [35].

Люди также придают форму референтам вещественных существительных, распределяя их по категориям, в тех случаях, когда говорят о woods ‘различных видах древесины’ (oak ‘дуб’, pine ‘сосна’ и mahogany ‘красное дерево’) или о creams ‘различных видах кремов’ (например, Pond’s, Nivea и Vaseline — ой-ой, виноват! — Pond’s™ Cold Cream, Nivea™ Cream и Vaseline™ Intensive Care™ Lotion). Как мы видели в главе 3, подобные процессы расфасовки и измельчения имеют некоторые последствия: так, предложение We labeled the bloods ‘Мы наклеили ярлычки на анализы крови разных пациентов’ (букв, ‘на крови’), совершенно обычное в среде медицинских работников, звучит странно для остальных говорящих, а употребление слова cat в качестве вещественного существительного, означающего плоть кошки, имеет коннотацию равнодушия к достоинству животных. Но сам факт — возможность так сказать — свидетельствует о том, что язык не навязывает говорящим выбор определенного типа структурирования из тех, что имеются в их распоряжении.

Интуитивная наука о материалах, стоящая за различением счетных и вещественных явлений, предполагает существование некоего игрушечного мира (a Play-Doh world), в котором предметы сделаны из соответствующего вещества: скалы из камня, стаканы из стекла, порции пива из пива, кошки из кошатины. Однако такая модель терпит фиаско, когда предмет невозможно представить как сделанный из куска вещества. Так, a television ‘телевидение’ не сделано из чего-то называемого television и поэтому нельзя, например, сказать, что паровой каток *left television all over the road ‘размазал телевидение no всей дороге’. Различие теряет силу также, если мы начинаем рассматривать вещество под достаточно сильным микроскопом. Мы употребляем слово rice ‘рис’, когда указываем на чашку риса, на зернышко риса или даже на часть зернышка риса, но если мы будем настраивать линзы микроскопа на все более и более мелкие масштабы, то рано или поздно достигнем такой точки, когда мы больше не увидим риса (молекул риса, по-видимому, не существует, как и атомов риса или кварков риса). Возможно, если бы люди могли видеть кристаллы, волокна, клетки и атомы, из которых состоит материя, у них бы вообще никогда не возникло различия между счетными явлениями и веществами. Врачей, практикующих гомеопатию, согласно которой субстанции разводятся столько раз, что (если верить химикам) от них не остается даже молекул, можно обвинить в том, что они восприняли ментальную модель материи в отношении вещественных существительных уж слишком серьезно.

Различие "счетность—вещественность" в нашем мозгу не зависит от различия "предмет—субстанция" в реальном мире; оно не зависит от физического мира вообще. Его правильнее всего рассматривать как некое когнитивное оптическое стекло или некий подход, с помощью которого наш мозг способен структурировать почти любое явление как имеющий очерченные границы и поддающийся счету предмет или как лишенную границ непрерывную среду. Мы наблюдаем это на примере особого рода вещественных существительных, которые ведут себя так, как обычно ведут себя счетные существительные, а именно указывают на ограниченные куски материи, такие как стулья или яблоки. Речь идет о вещественных гиперонимах (высшего порядка), подобных furniture ‘мебель’, fruit ‘фрукты’, clothing ‘одежда’, mail ‘почтовая корреспонденция’, toast ‘гренки’ и cutlery ‘ножевые изделия’. Хотя такие слова не указывают на вещество — стулья и столы не изготовлены из какого-то ингредиента, называемого мебель, а конверты и открытки не штампуются из некой субстанции, называемой "почтовая корреспонденция", — они не могут прямо указывать и на отдельные предметы, которые они обозначают в совокупности. Для этого требуется специальное слово-классификатор, как в случае a stick of furniture ‘предмет мебели’, an article of clothing ‘предмет одежды’, или классификатор широкого назначения a piece ‘кусок, часть’:

Хотя такие слова не указывают на вещество — стулья и столы не изготовлены из какого-то ингредиента, называемого мебель, а конверты и открытки не штампуются из некой субстанции, называемой «почтовая корреспонденция», — они не могут прямо указывать и на отдельные предметы, которые они обозначают в совокупности.

Мама: Хочешь на завтрак кусочек тоста?
Ребенок: Я бы, если можно, предпочел целый.

Как откроет для себя Деннис, a piece of toast (или of mail, of clothing, of fruit of furniture) — это вовсе не часть чего-либо. Нам приходится использовать слово piece ‘кусок’ в качестве классификатора для идентификации и счета, чтобы отделить части от совокупности "фрукты", совокупности "мебель" или совокупности "гренки" (подобно тому, как мы используем классификаторы, чтобы отщипнуть кусок от субстанций в случае a sheet of paper ‘лист бумаги’, a blade of grass ‘былинка травы, травинка’ или a stick of wood ‘кусок древесины’). В английском языке вещественные существительные, обозначающие предметы, как правило, относятся к классам предметов, неоднородных по величине и форме, но часто воспринимаемых как некая совокупность, например мебель в фургоне, фрукты в корзинке, одежда в чемодане или почтовая корреспонденция в мешке. Однако в некоторых языках все существительные ведут себя как вещественные и означают само понятие, а не его отдельное воплощение, и говорящие не могут ни считать их, ни образовывать от них форму множественного числа, не используя классификатор, наподобие two tools of hammer ‘два инструмента молотка’ или three rods of реn ‘три стержня ручки’.

Но если счетные и вещественные существительные могут быть применены практически к чему угодно, зачем же языкам вообще о них беспокоиться? Одна из причин состоит в том, что они позволяют нам прийти к соглашению относительно того, как выделять, считать и измерять вещи. Представьте себе, что вас попросили to count everything in this room ‘сосчитать все в этой комнате’. Что именно вы будете считать? Стулья? Ножки стульев? Оттенки цвета? Стены? Следует ли прибавить еще единицу, чтобы сосчитать еще и саму комнату? Задание бессмысленно, пока не будет конкретизирован какой-то вид единицы, и именно это делают счетные существительные (не случайно они называются "счетными" существительными). Невозможно также сравнивать количества, не уточнив, идет ли речь о явлениях, обозначенных счетными словами или словами вещественными. Если у Салли есть один большой камень, а у Дженни три, но гораздо более мелких камня, у кого из них больше? И снова вопрос, если он задан в такой формулировке, не имеет ответа; ответ зависит от того, имеется ли в виду "больше камня" или "больше камней". Детям уже в возрасте четырех лет известно, что эти вопросы требуют разных ответов (как показал эксперимент психологов Дэвида Варнера и Джесс Снедекер) [36]. Понимание того, что можно по-разному определить количество материи, необходимо и для того, чтобы оценить шутку в комиксе на следующей странице.

По той же причине самое простое суждение, например, о том, являются ли какие-нибудь две вещи "тем же самым", зависит от того, что мы договорились понимать под "тем же самым" — чашку и осколки чашки можно считать той же самой керамикой, хотя это не та же самая чашка. Следовательно, разграничение счетности и вещественности помогает нам договориться, какие отдельные явления мы трактуем как ментальные сущности, которые можно считать и отслеживать, а какие рассматриваем просто как воплощение определенной категории.

stuff-of-thought-illustration3

Объявление: "Пожалуйста, не кормите утку".
Первый отдыхающий: Не кажется ли тебе этот знак странным?
Второй отдыхающий: Чем именно?
Первый отдыхающий: Да вот, слово "утка" стоит в единственном числе. Казалось бы, если не хотят, чтобы люди кормили уток, нужно было бы употребить множественное число. "Пожалуйста, не кормите…"
Утка: Кря!
Первый отдыхающий: Неважно.

Если счетные и вещественные существительные — это отражение разных когнитивных подходов, а не рефлексы на разновидности материи, они должны быть применимы и к сущностям, которые вообще нематериальны. И мы действительно наблюдаем, что различение счетности-вещественности обнаруживается во многих призрачных сферах, где обитают явления, не имеющие массы и не занимающие пространства. Так, мы отличаем дискретные opinions ‘мнения’ (счетное существительное) от непрерывного advice ‘совет’ (вещественное), stories ‘рассказы’ от fiction ‘беллетристика’, facts ‘факты’ от knowledge ‘знание’, holes ‘дыры’ от space ‘пространство’, songs ‘песни’ от music ‘музыка’, naps ‘короткие промежутки сна’ от sleep ‘сон’, falsehoods ‘враки’ от bullshit ‘ерунда, бред‘.

Является ли способность структурировать абстрактные сущности аналогично тому, как мы структурируем предметы и вещества, более поздним достижением зрелого мышления, результатом широкого использования людьми счетных и вещественных существительных? Психолог Пол Блум показал, что ответ на этот вопрос, по-видимому, должен быть отрицательным: такая способность естественным образом складывается у детей уже в возрасте трех лет [37]. Когда дети слышали быструю последовательность звуков и им говорили: These are feps — there are really a lot of feps here ‘Это фепсы — здесь, no правде говоря, много фепсов’ (счетное существительное), а потом предлагали to make a fep ‘произвести феп’ с помощью палочки или звонка, они обычно производили один звук. Но если им говорили: This is fep — there is really a lot of fep here ‘Это феп — здесь, no правде говоря, много фепа’ (вещественное существительное), а потом предлагали to make fep ‘произвести феп’, гораздо чаще дети звонили много раз. Это в точности соответствует тому, как они поступали, когда им предъявляли слова, указывавшие на естественные совокупности, такие как lentils ‘горох’: на просьбу "дать феп" дети реагировали одной горошиной, а в ответ на просьбу "дать фепа" протягивали целую пригоршню. Следовательно, дети различают счетные и вещественные существительные независимо от того, относятся ли слова к эфемерным событиям или к физическим объектам (проявление высокой гибкости человеческого мозга, которое, как мы увидим, лежит и в основе семантики категории времени). Другие эксперименты продемонстрировали, что дети способны считать сущности, которые не являются дискретными объектами, в том числе скопления, доли, действия, дыры и лужи [38].

Таким образом, хотя наша способность думать о предметах и веществах, несомненно, коренится в нашем восприятии кусков и сплошных масс материи в окружающем мире, мы легко переносим ее на мир идей. И в результате, мы можем вслух свободно идентифицировать, отслеживать и считать содержимое нашего сознания, каким бы призрачным оно ни было. По существу, способность определять количество бесплотных явлений служит свидетельством нашей умственной жизни.

How do I love thee? Let me count the ways.
Как я люблю тебя ? Дай я перечислю как.

Ten Jews, eleven opinions.
Десять евреев, одиннадцать мнений.

There must be fifty ways to leave your lover.
Есть пятьдесят способов бросить любовника.

How many times must a man look up, before he can see the sky?
Сколько раз человеку нужно взглянуть вверх, прежде чем он увидит небо?

Four be the things I’d been better without: love, curiosity, freckles, and doubt.
Есть четыре вещи, без которых я предпочла бы обойтись: любовь, любопытство, веснушки и сомнение [39].

И конечно же:

How many events took place in New York on the morning of September 11, 2001?
Сколько событий произошло в Нью-Йорке утром 11 сентября 2001 г.?»

Список литературы

    1. Hume, 1748/1999.
    2. The first part is commonly attributed to the physicist John Archibald Wheeler, but he wrote that he reproduced it from the wall of a men’s room; Wheeler, 1994, n. 1.
    3. Pinker, 1997b, chap. 4.
    4. Berkeley, 1713/1929.
    5. Cave et al., 1994.
    6. Tegmark, 2003.
    7. Kant, 1781/1998; Kant, 1783/1950; Korner, 1955; Walsh, 1967.
    8. James, 1907/2005, pp. 76-77.
    9. From the Principia; quoted in Korner, 1955, p. 33.
    10. Korner, 1955; McCormick, 2005; Walsh, 1967.
    11. Gardner, 1990; Randall, 2005.
    12. Barbour, 2000; Goldstein, 2005; Hawking 8c Mlodinow, 2005.
    13. Carlo Rovelli, “Rovelli’s Two Principles: Space Does Not Exist; Time Does Not Exist,” www.edge.org/q2004/page7.html#rovelli. The alphabet analogy comes from Brian Greene.
    14. Kitcher, 1990.
    15. Allison, 1973, pp. 135-136, quoted by Kitcher, 1990, pp. 15-16.
    16. Chomsky, 1972a; Hirschfeld 8c Gelman, 1994; Pinker, 1997b; Tooby 8c Cosmides, 1992.
    17. Pinker, 2002.
    18. Pinker, 1997b, chap. 4. See also Kosslyn, 1980; Kubovy, 1981; Pinker, 1984; Pinker, 1988; Pinker, 1990; Robertson, 2003; Shepard, 1978.
    19. See Cave et al., 1994, for experimental evidence that mental images always have a location in visual space.
    20. Isenberg, Nissen, 8c Marchak, 1990; Kubovy, 1981; Robertson, 2003; Treisman 8c Gelade, 1980.
    21. Tootell et al., 1982; Van Essen 8c Deyoe, 1995.
    22. Bregman, 1990; Kubovy, 1981.
    23. Gentner, 1981.
    24. Wierzbicka, 1991.
    25. Vise 8c Malseed, 2005.
    26. Widely circulated on the Web.
    27. Wierzbicka, 1988c.
    28. Chierchia, 1998; Jackendoff, 1991; Rijkhoff, 2002; Semenza, 2005; Wierzbicka, 1988a; Winter, 2002.
    29. Jackendoff, 1991.
    30. Chierchia, 1998; Jackendoff, 1991; Rijkhoff, 2002; Winter, 2002.
    31. Chierchia, 1998; Jackendoff, 1991; Rijkhoff, 2002; Winter, 2002.
    32. Lederer, 1990.
    33. From Thoughts of a Biologist (1939).
    34. Soja, Carey, 8c Spelke, 1991.
    35. Bach, 1986; Jackendoff, 1991.
    36. Barner 8c Snedeker, 2005.
    37. Bloom, 1994; Bloom, 1996; Giralt 8c Bloom, 2000.
    38. Bloom, 1996.

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

Оставить комментарий

Добавить комментарий