Разрушая чары: религия как природное явление

Публицистика

Автор: Дэниел Деннет

Издательство: Penguin Random House

ISBN: 978-0-14-303833-7

Год выпуска: 2006

Количество страниц: 464

Оригинальное название: Breaking the Spell: Religion as a Natural Phenomenon

Оглавление
PART I OPENING PANDORA’S BOX

I Breaking Which Spell? 3
1. What’s going on? 3
2. A working definition of religion 7
3. To break or not to break 12
4. Peering into the abyss 17
5. Religion as a natural phenomenon

24

2 Some Questions About Science 29
1. Can science study religion? 29
2. Should science study religion? 34
3. Might music be bad for you? 40
4. Would neglect be more benign?

44

3 Why Good Things Happen 54
1. Bringing out the best 54
2. Cui bono? 56
3. Asking what pays for religion 69
4. A Martian’s list of theories

74

PART II THE EVOLUTION OF RELIGION

4 The Roots of Religion 97
1. The births of religions 97
2. The raw materials of religion 104
3. How Nature deals with the problem of other minds

108

5 Religion, the Early Days 116
1. Too many agents: competition for rehearsal space 116
2. Gods as interested parties 125
3. Getting the gods to speak to us 132
4. Shamans as hypnotists 135
5. Memory-engineering devices in oral cultures

141

6 The Evolution of Stewardship 153
1. The music of religion 153
2. Folk religion as practical know-how 156
3. Creeping reflection and the birth of secrecy in religion 162
4. The domestication of religions

167

7 The Invention of Team Spirit 175
1. A path paved with good intentions 175
2. The ant colony and the corporation 179
3. The growth market in religion 189
4. A God you can talk to

193

8 Belief in Belief 200
1. You better believe it 200
2. God as intentional object 210
3. The division of doxastic labor 217
4. The lowest common denominator? 222
5. Beliefs designed to be professed 226
6. Lessons from Lebanon: the strange cases of the Druze and Kim Philby 234
7. Does God exist?

240

PART III RELIGION TODAY

9 Toward a Buyer’s Guide to Religions 249
1. For the love of God 249
2. The academic smoke screen 258
3. Why does it matter what you believe? 264
4. What can your religion do for you?

270

10 Morality and Religion 278
1. Does religion make us moral? 278
2. Is religion what gives meaning to your life? 286
3. What can we say about sacred values? 292
4. Bless my soul: spirituality and selfishness

302

11 Now What Do We Do? 308
1. Just a theory 308
2. Some avenues to explore: how can we home in on religious conviction? 314
3. What shall we tell the children? 321
4. Toxic memes 328
5. Patience and politics

334

Appendixes

A. The New Replicators 341
B. Some More Questions About Science 359
C. The Bellboy and the Lady Named Tuck 379
D. Kim Philby as a Real Case of Indeterminacy of Radical Interpretation

387

Notes 391
Bibliography 413
Index

427


Книга Дэниела К. Деннета «Разрушая чары: религия как природное явление» — это, прежде всего, призыв к конструктивному диалогу между сторонниками религии и науки. Будучи активным исследователем феномена религии, Деннет не пытается доказать свою точку зрения или убедить кого-либо отказаться от религиозных заблуждений при помощи научной аргументации — он указывает на тупик, в котором находятся участники подобных споров, и предлагает ключ к выходу из него. Это десакрализация религии, избавление от мысленной установки о недопустимости поднятия вопросов о ней и поощрение её всестороннего изучения.

В своей книге Деннет призывает посмотреть на религию с другой стороны: что если развитие и сохранение религии в течение стольких лет было обусловлено не её полезностью для человека (или отдельных слоёв общества), а её «стремлением к выживанию», подобно тому, как некоторые организмы стремятся вступить в симбиотические отношения с другими организмами? Как в таком случае следует рассматривать отношения между человеком и религией – являются они формой паразитизма или мутуализма? В поисках ответа на этот вопрос автор обращается к моменту возникновения религии и описывает процесс её эволюции, начиная с универсальных особенностей человеческой психики — в частности, способности трактовать «поведение» неживых объектов природы как осознанное, сделавшее возможным анимизм — и заканчивая глобальной укоренившейся системой представлений, которая обросла собственными механизмами воспроизводства в виде ритуалов, а также такими защитными приспособлениями как понятия о «непознаваемости» и «провидении», которые в конечном итоге привели к искажению самой сути религиозных верований. В процессе анализа Деннет высказывает мнение, что роль религии в эволюции человека может быть переоценена, и её значимость скорее связана с уникальной человеческой способностью к рефлексии, чем с адаптацией и выработкой эволюционных преимуществ. В заключительной части книги автор обращается к философской стороне религии и рассматривает вопрос о её связи с моралью, описывает современное состояние религии и связанные с ней общественно-политические проблемы, а также предлагает пути разрешения этих проблем.

Книга предназначена для самого широкого круга читателей, отличается живым повествованием, обилием умственных экспериментов и простотой языка. Автор намеренно избегает сложной терминологии и помещает необходимые комментарии к некоторым фрагментам книги в отдельных приложениях. Данная книга может стать отличной отправной точкой для более глубокого и детального изучения феномена религии в любом из его аспектов — от особенностей психологии религиозного человека до роли религии в политической системе.


«Вера в веру» — одно из ключевых понятий книги, которому автор уделяет особо пристальное внимание. Многовековая эволюция религиозных представлений в умах людей привела к тому, что многие религиозные адепты на самом деле верят не в первоначальный объект веры, то есть бога, а скорее в саму религию как совокупность догматов и ритуалов. Такие люди остаются глухи к аргументации не потому, что их вера или любовь к богу сильна, а потому, что они уже давно переложили обязанности по пониманию религии на плечи священнослужителей и отказались от её анализа вовсе. В приведённом отрывке Деннет объясняет, что представляет из себя феномен веры в веру и обусловленный этой верой добровольный отказ мыслить, превратившийся в структурную особенность религии, чем принципиально отличается феномен веры в веру в религии и науке, а также проводит ретроспективный анализ концепции бога, прослеживая её эволюцию от конкретного человека до абстрактного всезнающего существа, и рассматривает эту концепцию с точки зрения теории интенциональных объектов.

Вера в веру

«1 Лучше поверьте в это

Я думаю, Бог признаёт тот факт, что я хочу верить в него, не смотря на то, что я в этом не уверен.

Алан Вольф, “Трансформация американской религии“, цитата анонимного источника.

Доказательство факта, что Дьявол существует, действует и преуспевает, состоит именно в том, что мы больше не верим в него.

Дени де Ружмон, “Доля Дьявола“.

В конце первой главы я обещал вернуться к вопросу, затронутому Юмом в его “Диалогах о естественной религии“, о том, есть ли у нас веские причины для веры в бога. И в этой главе я исполняю своё обещание. В предыдущих главах были предложены новые обоснования для этого вопроса и выявлены окружающие его проблемы, которые необходимо решить прежде, чем развернётся серьёзное противостояние между верой и атеизмом.

Когда-то наши предки начали осознавать свою веру и, как следствие, стали рьяно защищать наиболее важные для них убеждения. Так феномен веры в веру приобрёл собственное, значительное общественное влияние, иногда затмевая то, что лежало в его основе – объект веры. Рассмотрим несколько случаев, наиболее значительных на сегодняшний день. Поскольку многие из нас верят в демократию и осознают, что безопасность демократии в будущем во многом зависит от сохранения веры в неё, мы страстно цитируем (снова и снова), знаменитое высказывание Уинстона Черчилля “Демократия – наихудшая форма правления, если не считать всех остальных”. Зачастую как защитники демократии мы так же яростно осуждаем пороки, нуждающиеся в исправлении, как и заверяем людей в том, что демократия не так уж порочна, способна сама себя контролировать и оправдать их веру в себя.

То же самое можно сказать о науке. С тех пор, как вера в непогрешимость научных методов стала столь же значительной, как сам факт их непогрешимости, существует постоянное противостояние между людьми, ищущими ошибки, и авторитетами. Даже когда известно, что результат, ошибочно признанный научно достоверным, получен обманным путём, должны ли они без лишнего шума признать недостоверность работы и незаметно уволить провинившегося или спровоцировать громкий скандал?

И, безусловно, неослабевающее влечение публики к судебным процессам знаменитостей объясняется в том числе тем, что вера в господство закона считается жизненно необходимым элементом нашего общества. Собственно, мы не столько заинтересованы в самом судебном процессе, сколько в реакции публики на него и реакции на эту реакцию, провоцируя прессу раскручивать раздутые скандалы. Мы, живущие в демократии, стали отчасти одержимы тем, что во всех вопросах ориентируемся на общественное мнение, и тому есть причина: при демократии действительно важно, во что люди верят.

Если сообщения о коррупции или насилии над заключёнными не вызывают сильного общественного резонанса, наша демократическая система сдержек и противовесов оказывается под угрозой. В своей оптимистической книге “Развитие как свобода” (Development as Freedom) (1999) Нобелевский лауреат Амартия Сен (Amartya Sen) делает важное замечание о том, что не обязательно побеждать на выборах, чтобы достигнуть своих политических целей. Даже при нестабильной демократии лидеры придают большое значение господствующим в их странах убеждениям и принимают их как руководство к действию, так что поддержание взглядов, господствующих в обществе, – это важная политическая цель сама по себе.

Согласно распространенному мнению, так называемые метафизические убеждения ещё более важны, чем политические. Нигилизм – отсутствие веры во что бы то ни было – представляется многим чрезвычайно опасным вирусом по вполне понятным причинам. Когда Фридрих Ницше пришёл к идее вечного возвращения, полагая, будто он доказал, что мы проживаем свои жизни бесконечное количество раз, его первым порывом (согласно некоторым рассказам) было самоубийство, которое предотвратило бы обнародование этого доказательства и избавило бы других от такой саморазрушающей веры. Вера в убеждение о важности чего-либо сильна и широко распространена, что вполне объяснимо. Вера в свободу воли – это ещё одно рьяно отстаиваемое представление (по тем же причинам), и те исследования, которые несут в себе угрозу для него, зачастую намеренно искажаются, чтобы предотвратить развитие опасной тенденции (Деннет, 2003с). Физик Пол Дэвис (Paul Davies) (2004) недавно высказал мнение, что вера в свободу воли настолько важна, что может быть “выдумкой, достойной сохранения”. Интересно отметить, что сам Дэвис, похоже, не считает, что эта страшная правда (то, что он принимает за таковую) морально угнетает его, однако утверждает, что других, более восприимчивых людей следует от этой правды защитить.

Быть невольным или безучастным вестником благого или дурного – это одно, а самопровозглашённым защитником идеи – уже совершенно другое. Как только люди признают (перед лицом общества или внутри себя) свою приверженность той или иной идее, начинается странный динамический процесс, в результате которого данная приверженность глубоко скрывается под слоями защитных реакций и мета-реакций. “Личные жизненные принципы – это рекурсивный механизм; он постоянно замеряет свой собственный пульс, и если пульс сбивается, само осознание этого факта приводит к дальнейшим сбоям”, – отмечает психиатр Джордж Эйнсли (George Ainslie) в своей выдающейся книге “Как сломить волю” (Breakdown of Will) (2001, с. 88). Он описывает динамику этих процессов в виде конкуренции стратегических курсов, которые борются за контроль над организацией или индивидом. Как только вы начинаете жить в соответствии с набором чётко сформулированных принципов, ставки растут. Если вы совершите ошибку, что следует сделать? Наказать себя? Простить себя? Притвориться и не заметить?

Любая ошибка помещает долгосрочные жизненные принципы человека в странную ситуацию, которую можно представить следующим образом: государство угрожало вступить в войну в случае наступления неких обстоятельств, и вот эти обстоятельства возникли. Государство хочет избежать войны, при этом не уменьшив реальность своих угроз, и потому может начать искать способы обставить всё так, будто оно просто не замечает данные обстоятельства. Ваши долгосрочные принципы могут пострадать, если вы поймаете самого себя на игнорировании угрозы, однако они останутся в целостности, если вы сможете сделать всё для того, чтобы не поймать на этом самого себя. Само обыгрывание ситуации также должно оставаться незамеченным, так что успешное игнорирование – это одна из многих мысленных уловок, которые осваиваются путём проб и ошибок. Человек продолжает пользоваться этими уловками просто потому, что они позволяют почувствовать себя лучше без осознания подоплёки происходящего [с. 150].

Идея о том, что человек живёт, руководствуясь мифами, которые не следует тревожить ни при каких обстоятельствах, находится в постоянном противоречии с идеалами поиска истины и честности, что иногда приводит к печальным последствиям. К примеру, долгое время расизм везде воспринимался как большое социальное зло, что привело к формированию у многих склонных к рефлексии людей вторичных убеждений, что веру в равенство всех людей вне зависимости от их расы следует рьяно насаждать. Насколько рьяно? В этом вопросе мнения людей доброй воли значительно расходятся. Некоторые считают, что вера в расовые различия настолько пагубна, что её следует уничтожать полностью, даже тогда, когда она имеет основания. Такая точка зрения привела к нескольким действительно печальным эксцессам. К примеру, существуют однозначные медицинские данные, согласно которым люди разных этносов имеют разную восприимчивость к болезням или реакции на лекарства, однако некоторые исследователи и спонсоры исследований считают эти данные запретными. Данная позиция приводит к плачевным последствиям: отдельные направления исследований намеренно игнорируются, что влечёт за собой ухудшение состояния здоровья некоторых этнических групп.

Эйнсли выявляет феномен стратегического курса на сохранение веры во многих любимых человеком видах деятельности:

Любые виды деятельности человека, которые утрачивают всякую ценность при тщательном их рассмотрении или возложении на них надежд, приходится осуществлять при помощи обмана. К примеру, в обществе осуждаются романтические отношения, которые заводятся ради секса или даже того, чтобы “быть любимым”, так же как некоторые из наиболее прибыльных профессий, если человек занимается ими ради денег, или искусство, если им занимаются ради создания эффекта. Слишком хорошее осознание мотивации, будь то секс, привязанность, деньги или признание, портит весь процесс, и не только потому, что открывает окружающим глаза. Сами убеждения об истинной ценности этих видов деятельности ставятся гораздо выше соответствия этих убеждений действительности, потому что они обеспечивают необходимый человеку обман [принято к публикации].

Хотя вера в веру может принимать самые разные формы, именно в религии она получает наиболее благодатную почву для развития. Эйнсли полагает, что это объясняет некоторые озадачивающие эпистемологические запреты, которые можно найти в религиях:

По мнению всех представителей религии, от священнослужителей до гадалок, контакт с интуитивным миром требует некоего провидения. Данное утверждение наиболее справедливо в отношении религий, культивирующих чувство сопричастности богу. В некоторых религиях запрещено овеществление бога путём создания его изображений, а в ортодоксальном иудаизме cуществует запрет даже на произнесение его имени. Опыт божественного присутствия заключается в передаче некоего приглашения, которое божество может принять или не принять, а не в воззвании к нему [2001, с. 192].

Что делают люди, когда обнаруживают, что больше не верят в Бога? Некоторые не делают ничего; они не прекращают ходить в церковь и даже не рассказывают об этом близким. Они просто продолжают тихо вести свою жизнь так же нравственно (или безнравственно), как раньше. Другие – к примеру, Дон Кьюпитт (Don Cupitt), автор книги “После Бога: будущее религии” (After God: The Future of Religion) – чувствуют необходимость найти то религиозное учение, которое полностью их устраивало бы. Такие люди твёрдо убеждены, что веру в Бога следует сохранять, поэтому они не сдаются, когда разочаровываются в традиционных религиозных концепциях. Они ищут им замену. А этот поиск, опять-таки, вовсе не обязательно бывает полностью осознанным и взвешенным. Чётко не осознавая, что имеющиеся идеалы подвергаются какой-то угрозе, люди могут всецело повиноваться безымянному страху, глубинному чувству потери убеждённости и испытывать необходимость решительно бороться с этой невыраженной интуитивной угрозой. Всё это приводит к такому психическому состоянию, при котором человек особенно чувствителен к восприятию новых смыслов, которые кажутся верными или близкими его мировоззрению. Процесс пересмотра религиозных взглядов, подобно разработке законодательства при демократическом строе, при ближайшем рассмотрении слишком разочаровывает, поэтому нет ничего удивительного в том, что он окутан ореолом загадочности.

На протяжении веков было написано много работ, посвящённых историческому процессу замены политеизма монотеизмом, то есть замены веры в множество божеств верой в единого Бога. Однако мало кто отмечал, что вера в Бога шла рука об руку с верой в веру в Бога, что привело к изменению самой концепции Бога в авраамических религиях (иудаизм, христианство и ислам) от строгого антропоморфизма к более абстрактным и неперсонифицированным представлениям. Удивительность этого изменения можно прочувствовать, сравнив его с другими концептуальными сдвигами, которые произошли за тот же период. Фундаментальные представления безусловно могут изменяться с течением времени. Наши представления о веществе весьма сильно изменились со времён греческих атомистов. То же самое можно сказать и о современных научных представлениях о пространстве и времени, изменившихся благодаря часам, телескопам, а также Эйнштейну и другим учёным. Некоторые историки и философы утверждают, что эти перемены не постепенны, как кажется на первый взгляд, а происходят посредством внезапных скачков, настолько радикальных, что старые и новые представления оказываются “несопоставимыми”.

Неужели эти концептуальные сдвиги настолько существенны, что наладить понимание между людьми разных веков невозможно, как утверждают некоторые? Найти подтверждение этому трудно, так как мы вполне можем составить точный и подробный список всех произошедших к настоящему времени изменений и понять их. В частности, нет никаких оснований полагать, что наши повседневные представления о времени и пространстве будут хоть в чём-то чуждыми Александру Великому или, скажем, Аристофану. Мы едва ли столкнёмся с трудностями, обсуждая с ними сегодня, завтра, прошлый год или тысячи ярдов или пейсов между Афинами и Багдадом. Однако если бы мы попробовали поговорить с древними о Боге, то обнаружили бы, что нас разделяет гораздо большая пропасть. Я не знаю другой идеи, которая претерпела бы столь радикальное изменение. Это можно сравнить с тем, как если бы древнее понятие о молоке трансформировалось в наше понятие о здоровье, или древнее понятие об огне превратилось бы в наше понятие об энергии. Невозможно буквально выпить здоровье или потушить энергию, и, аналогично, по мнению современных верующих (многих, но не всех) нельзя буквально услышать Бога или сесть рядом с ним, что прозвучало бы странно для древних монотеистов. Ветхозаветный Иегова, или Яхве, был очень похож на суперчеловека (мужчину, а не женщину), который мог принимать чью-либо сторону в битвах, быть завистливым и гневливым. В оригинальном Новом Завете Бог становится прощающим и любящим, однако остаётся Отцом, а не Матерью или бесполой Силой, не говоря уже о том, что он действует в мире через своего Сына, который является его отражением. Бесполая и бестелесная Личность, которая, тем не менее, отвечает на молитвы в реальном времени (сознательное сверхъестественное существо по Старку) кажется слишком антропоморфной для тех, кто предпочитает верить в Высшую Силу (сущность по Старку), характеристики которой находятся за пределами понимания, за исключением того, что они каким-то непостижимым образом трактуются как добрые, а не злые. Обладает ли Высшая Сила (созидательным) разумом? В каком виде? Заботится ли Оно (не Он или Она) о нас? О чем-либо вообще? Все антропоморфные черты, которые не были открыто отвергнуты, удобно скрываются за ореолом загадочности.

Со временем вера приобрела ещё одну особенность: задавать вопросы обо всём этом стало невежливо. Если попробовать настоять на ответе, то скорее всего можно услышать что-то подобное: “Бог видит, когда ты тайно творишь зло, но у Него нет век, он не моргает, глупец! Разумеется, Он может прочесть твои мысли, даже если ты не проговариваешь их про себя, но всё же Он предпочитает словесные молитвы, и я не знаю, как это возможно или почему это так. Это загадка, которую никогда не поймут простые смертные”. Людей всех вероисповеданий учат, что подобные вопросы каким-то образом оскорбляют или принижают их веру, осмеивают их взгляды. Какую хорошую защиту обеспечивает этот вирус – он позволяет с лёгкостью отторгать антитела скептицизма!

Однако это не всегда помогает, и если скептицизм начинает представлять для религии угрозу, против него могут быть предприняты более жёсткие меры. Одна из самых эффективных и очевидных – это древний “дьявольский обман“. Термин был придуман Ружмоном (Rougemont) (1944), который в своей работе говорит о “предполагаемой склонности Лукавого являться в виде своей противоположности”. По сути, это трюк с зеркалами, который, подобно многим другим хорошим магическим трюкам, настолько прост, что трудно поверить в то, что он работает. (Магам-новичкам часто приходится подолгу себя настраивать перед первыми выступлениями на публике – кажется невероятным, что аудитория поведётся на подобное, но так и происходит.) Если бы я придумывал религию, то точно включил бы в неё похожий трюк, но мне было бы тяжело сохранять невозмутимость, говоря что-то вроде:

Если кто-то задаёт вопросы или пытается оспорить нашу религию, наверняка этот человек – Сатана. В сущности, чем более рационален человек, чем больше он хочет вовлечь вас в открытый и дружелюбный обмен мнениями, тем больше должна быть ваша уверенность в том, что вы говорите с замаскировавшимся Сатаной! Отвернитесь! Не слушайте! Это ловушка!

Самая большая хитрость данного трюка заключается в том, что это – прекрасный “джокер”, настолько лишённый содержания, что его может эффективно использовать любая секта, учение или подпольная организация. В коммунистических ячейках считают, что любая критика – дело рук замаскировавшихся шпионов ФБР, радикальные феминистки называют неопровержимую критику фаллоцентрической пропагандой, неосознанно распространяемой зомбированными жертвами злого патриархата, и т.д. Это универсальное средство прививания преданности представляет собой паранойю в таблетках и действительно может заставить критиков замолчать – на время или навсегда. Кто же изобрёл это блестящее приспособление? Или это просто дикая идея, которая сама укоренялась в любых представлениях, конкурирующих за возможных носителей в данном обществе? Никто не знает, но теперь ей может воспользоваться любой, хотя, если эта книга завоюет хоть какой-то успех, вирулентность этой идеи должна понизиться, так как люди начнут её распознавать.

(Более мягкий и конструктивный ответ неумолкающему скептицизму даёт мощная академическая индустрия исследований и дискуссий в области теологии, занимающаяся всевозможными интерпретациями разных учений. Такое усердное интеллектуальное занятие как раз подходит для немногочисленных скептиков, ставящих под сомнение учения, которые им преподносились в детстве, в то время как все прочие игнорируют теологические интерпретации. Большинство людей не считает необходимым детально изучать те религиозные догматы, которые они исповедуют.)

Различные концепции Бога окружены тайной, однако в процессе их трансформации нет ничего загадочного: он довольно очевиден и был описан (и зачастую осуждён) поколениями будущих хранителей этой важной идеи. Почему же хранители не вводят новые термины для пересмотренных понятий и не уходят от традиционной терминологии вместе с отвергнутыми понятиями? В конце концов, мы ведь не держимся за устаревшую медицинскую терминологию для описания тканевых жидкостей и апоплексии и не настаиваем на нахождении флогистона в современной физике или химии. Никто не говорит, что мы нашли “жизненный порыв” (тайную составляющую, которая отличает живую материю от неживой); вместо этого говорят о ДНК (виталисты подозревали о существовании чего-то подобного, только их идея была неверна). Так почему люди настаивают на том, чтобы называть Высшую Силу, в которую они верят, “Богом”? Ответ очевиден: сторонники веры в Бога считают, что преемственность исповедания требует преемственности терминологии и что верность конкретному “бренду” – настолько важная особенность, что было бы глупо вносить в неё изменения. Таким образом, какие бы реформы вы ни пытались осуществить, не пытайтесь заменить слово “Бог” (“Иегова”, “Тео”, “Всевышний”, “Господь наш”, “Аллах”), пока вы экспериментируете с религией. В начале было Слово.

Должен признать, что до сих пор схема работала довольно хорошо – до известной степени. Вот уже приблизительно тысячу лет мы размышляем о множестве различных деантропоморфизированных философских концепций Бога, которые более или менее мирно сосуществуют в умах “верующих”. Так как каждый называет свой вариант концепции “Богом”, в чём-то “мы всегда согласны” – все мы верим в Бога, мы не атеисты! Но, конечно же, эта схема работает не так гладко. Если Люси готова умереть за Рока (Хадсона), а Дэзи готова умереть за рок (музыку), по сути между ними нет ничего общего, не так ли? Эта проблема не нова. Ещё в 18 веке Юм пришёл к выводу, что “наше представление о божественном” изменилось так сильно, что античных богов нельзя было бы к нему отнести, так как они были слишком антропоморфными:

Любой, кто как следует задумается над этим вопросом, придёт к выводу, что боги политеистов не лучше эльфов и фей наших предков и столь же мало заслуживают поклонения или почитания. Эти притворяющиеся набожными люди на самом деле являются суеверными атеистами и не признают никакой сущности, которая соответствовала бы нашим представлениям о божественности, никаких первооснов разума или мысли, никакого высшего царства и управления, никакого божественного плана или замысла в устройстве мира [1777, с. 33].

Не так давно начали появляться упреки религии в обратном: Старк (Stark) и Финк (Finke) (2000) выразили разочарование по поводу “атеистических” взглядов Джона Шелби Спонга (John Shelby Spong), епископа англиканской церкви из Ньюарка, чьи представления о Боге были недостаточно антропоморфными. В своей книге “Почему христианство должно измениться или умереть” (Why Christianity Must Change or Die) (1988) Спонг (Spong) развенчивает божественность Иисуса, называет распятие “варварством” и говорит о том, что Бог большинства ортодоксальных христиан жесток. Другой выдающийся служитель англиканской церкви однажды признался мне, что, узнав, во что верят некоторые мормоны, он подумал, что лучше бы они вообще не верили в Бога! Почему же он не заявил об этом с кафедры? Потому что не хотел оскорбить прихожан. В конце концов, в мире множество злых “безбожников”, и разрушать хрупкую иллюзию того, что “мы не атеисты”, – это плохая идея (упаси Господи!)

2 Бог как интенциональный объект

Сказал безумец в сердце своём: “Нет Бога”. – Псалом 13:1.

Вера в веру в Бога мешает людям признать очевидное: большинство традиционных преданий о Боге значат не больше, чем рассказы о Санта-Клаусе или Чудо-Женщине. Любопытно, что смеяться над этим в порядке вещей, стоит только вспомнить все мультфильмы, в которых Бог изображён в виде жестокого бородатого парня, сидящего на облаке рядом с пучком молний, не говоря уже о шутках, грязных и не очень, о различных людях, которые попадают в рай и пускаются в те или иные злоключения. Такое разнообразие юмористических историй вызывает лишь добрую усмешку у всех верующих, кроме самых жёстких пуританцев, однако лишь немногие спокойно признают, насколько далеко мы ушли от Бога из Книги Бытия 2:21, который буквально вырывает ребро из Адама и закрывает дыру в его плоти (собственными пальцами, наверное) перед тем, как тут же создать Еву. В книге “Капеллан дьявола” (A Devil’s Chaplain) Ричард Докинз (Richard Dawkins) (2003а) даёт разумный совет по поводу вышесказанного, однако заранее знает, что к нему не прислушаются, так как люди ждут шутки:

…современные теисты могли бы признать, что в том, что касается Ваала и золотого тельца, Тора и Одина, Посейдона и Аполлона, Митры и Амона-Ра, они настоящие атеисты. Мы все атеисты в отношении большинства богов, в которых человечество когда-либо верило. Некоторые из нас просто идут на одного бога дальше [с. 150].

Проблема в том, что – так как к этому совету не прислушиваются – дискуссии о существовании Бога обычно окружены туманом богобоязненности и не имеют чётких границ. Если бы теисты любезно создали короткий список тех концепций Бога, которые они уже отвергли, мы, атеисты, знали бы, какие темы ещё актуальны, однако они обычно отказываются это делать из чувства предосторожности, лояльности к “своим” и нежелания обидеть кого-то из них. Как мне кажется, тут работает принцип “Не кладите все яйца в одну корзину”. Эти двойные стандарты возникают – или даже узакониваются – благораря логической путанице, над прояснением которой бьются философы: проблема интенциональных объектов. Краткое определение (которое, как мы увидим позднее, не даёт полной картины) звучит так: интенциональные объекты – это вещи, о которых мы можем подумать.

Верю ли я в ведьм? Ответ зависит от того, что вы имеете в виду. Если вы имеете в виду злобных колдуний, которые сверхъестественным образом летают на метлах и носят чёрные остроконечные шляпы, ответ очевиден: нет, я уже не верю в ведьм, точно так же как я не верю в пасхального кролика или зубную фею. Если же вы имеете в виду людей, как мужчин, так и женщин, которые практикуют викку – популярный сейчас неоязыческий культ – ответ так же очевиден: да, я верю в ведьм, они являются не более сверхъестественными существами, чем девочки-скауты или ротарианцы. Верю ли я в то, что эти ведьмы накладывают проклятия? И да, и нет. Они самозабвенно произносят различные заклятия и ожидают, что изменят мир тем или иным сверхъестественным образом, однако они заблуждаются в том, что им это удаётся. При этом они вполне могут изменить таким образом собственное мнение и поведение. (Если я вас сглазил, вы можете сильно расстроиться, вплоть до серьёзного заболевания, однако это означает только то, что вы легковнушаемы, а не то, что у меня есть магические способности.) Так что всё зависит от того, что вы имеете в виду. И так всегда!

Около 40 лет назад в Англии я увидел новостную передачу по каналу BBC, в которой детей из детского сада спрашивали о королеве Елизавете II. Что они о ней знали? Ответы были прелестными: королева носила корону, пока пылесосила Букингемский дворец, сидела на троне, пока смотрела телевизор, и вообще вела себя как нечто среднее между мамой и Червонной Королевой. Эта королева Елизавета II, интенциональный объект, созданный (в виде абстракции) совокупностью представлений этих детей, оказался гораздо более интересным и забавным, чем реальная женщина. И более мощной политической силой! Таким образом, если в данном случае существуют два отдельных объекта, реальная женщина и воображаемая королева, то нельзя ли предположить, что таких объектов гораздо больше, миллионы и миллиарды королев Елизавет II, которых представляют шотландские подростки, служащие Виндзорского замка, я сам и так далее? В течение практически целого века философы рьяно спорили по поводу того, как вписать подобные интенциональные объекты в онтологию – совокупность существующих вещей, – если они не согласуются между собой. Ещё один выдающийся британец – это Шерлок Холмс, который часто посещает умы людей, несмотря на то, что является вымышленным персонажем. В том или ином смысле представления о таких (чистых) интенциональных объектах могут быть истинными или ложными: правдой является то, что Шерлок Холмс (интенциональный объект, созданный Артуром Конан Дойлем) жил на Бейкер-стрит и курил, в то время как то, что у него был ярко-зелёный нос – ложь. То, что у Пегаса были крылья помимо четырёх обычных копыт – правда, а то, что президент Трумэн имел такого Пегаса и ездил на нём в Белый Дом из Миссури – ложь. При этом, конечно же, ни Шерлок Холмс, ни Пегас никогда не существовали.

Некоторые люди могут поддаться заблуждению, что Шерлок Холмс действительно существовал и что рассказы Конан Дойля – это не выдумка. Эти люди верят в Шерлока Холмса в прямом смысле этого слова (если так можно выразиться). Другие же, кого называют “шерлокианцами”, посвящают своё свободное время тому, чтобы стать знатоком по Шерлоку Холмсу, и могут делиться между собой энциклопедическими знаниями книжного канона Дойля, при этом не путая факты и выдумку. Наиболее известное общество таких знатоков – это “Нерегулярная армия с Бэйкер-стрит” (Baker Street Irregulars), названная в честь банды уличных беспризорников, которую Холмс использовал для разных целей в течение многих лет. Члены таких сообществ (а “шерлокианских” сообществ много по всему миру) испытывают наслаждение от знания того, на каком поезде Холмс отбыл из Паддингтона 12 мая, однако понимают, что не могут узнать, сидел ли он по ходу движения поезда или против него, потому что Конан Дойль не говорил об этом в книге. Они знают, что Холмс – вымышленный персонаж, но тем не менее посвящают его изучению большую часть своей жизни и с радостью доказывают, что их любовь к Холмсу более оправдана, чем любовь некоторых фанатов к Перри Мейсону или Бэтмену. Они верят в Шерлока Холмса в переносном смысле этого слова (если так можно выразиться). Такие люди ведут себя в точности как знатоки-любители, которые посвящают свободное время выяснению личности Джека-потрошителя, поэтому сторонний наблюдатель, который не знает о том, что истории о Холмсе – выдумка, а Джек-потрошитель был реальным убийцей, мог бы в самом деле подумать, что “Нерегулярная армия с Бэйкер-стрит” изучает жизнь исторической личности.

В том, что чистый интенциональный объект вроде Шерлока Холмса захватывает умы людей несмотря на то, что они осознают его вымышленность, нет ничего удивительного. Более того, подобная вещь (если это вообще можно назвать вещью) может завладеть жизнями людей, если они верят в неё в прямом смысле, ведь существуют те, кто тратит целое состояние на поиски Лох-несского чудовища или йети. Когда реальный человек, к примеру, королева Елизавета II, управляет жизнью людей, это управление всегда осуществляется косвенно, через создание множества представлений, формирующих интенциональный объект, который поселяется в разуме человека и влияет на его решения. Я не могу ненавидеть своего врага или любить соседа без абсолютно ясного и конкретного набора представлений, которые необходимы для выделения этого человека среди других, чтобы я мог узнать, отследить его и эффективно с ним взаимодействовать.

В большинстве случаев те вещи, в которые мы верим, абсолютно реальны, а реальные вещи – это то, во что мы верим, поэтому логическое различие между интенциональным объектом (объектом веры) и вещью из реального мира, которая вдохновила/вызвала/обосновала/укрепила веру, можно не учитывать. Однако не всегда. Утренная звезда оказывается ничем иным, как вечерней звездой. Эти “звёзды” по сути вообще не звёзды; это один и тот же объект, а именно планета Венера. Одна планета и два интенциональных объекта? Как правило, мы точно узнаём о наличии в нашей жизни важных вещей самыми разными способами, которые позволяют их отследить, но бывает и по-другому. Я могу шнырять вокруг и саботировать ваш проект или же “пожелать удачи”, тем самым управляя вашей жизнью без вашего ведома, вы даже не будете подозревать, что я существую как человек, вещь или даже сила в вашей жизни. Однако это маловероятно. Чаще всего самые важные в жизни человека вещи так или иначе присутствуют в ней в виде интенциональных объектов, которые, тем не менее, могут быть неправильно распознаны и истолкованы. Вместе с неверными толкованиями возникают и проблемы с описанием ситуации. Предположим, что вы тайно помогали мне на протяжении месяцев. Если я “благодарю удачу” вместо того, чтобы поблагодарить вас, это будет неверной интерпретацией ситуации. Возможно, то, что я считаю, что я должен благодарить свою удачу – иными словами, что мне некого благодарить – выглядит глупо, но это то, во что я верю; в этом случае не существует интенционального объекта, который мог бы быть идентифицирован как вы.

Предположим, что я убедился в том, что у меня есть тайный помощник, только это не вы, а Кэмерон Диаз. Пока я пишу ей записки с благодарностью, с любовью о ней думаю и восхищаюсь её отзывчивостью по отношению ко мне, абсолютно неправильно было бы сказать, что объектом моей благодарности являетесь вы, несмотря на то, что именно вы совершили всё то, за что я так благодарен. А теперь предположим, что я постепенно начинаю подозревать, что всё это время заблуждался, и наконец понимаю, что именно вы должны были стать объектом моей благодарности. Разве не странно будет в таком случае сказать: “Теперь я понимаю: вы Кэмерон Диаз!” Это было бы действительно странно; это было бы неправильно, если только за это время не произошло ещё что-нибудь. К примеру, мои знакомые могли настолько привыкнуть к моему восхвалению Кэмерон Диаз и её добрых дел, что её имя стало бы среди нас нарицательным для любого, кто вызывает у меня радость. В таком случае это сочетание букв утрачивает первоначальное значение и употребление. Слово “Кэмерон Диаз”, будучи именем реального человека, стало бы постепенно и незаметно превращаться в своего рода джокера, которым можно назвать всех, кто совершает те дела, за которые я благодарен. Однако тогда можно сказать (если уж идти до конца), что моя благодарность “удаче” и моя благодарность “Кэмерон Диаз” – это одно и то же, а значит, вы действительно являетесь моей Кэмерон Диаз. Утренняя звезда становится вечерней звездой. (Как превратить атеиста в теиста, играясь со словами: если “Бог” – это просто название для чего угодно, что породило все существа на Земле, то тогда Он вполне мог бы быть действующим посредством естественного отбора процессом эволюции.)

Эта двусмысленность используется с тех пор, как псалмист впервые исполнил песню про дурака. Дурак не знает, о чём говорит, когда заявляет, что в его душе нет Бога, и он глуп настолько, насколько глуп любой, кто считает, что Шекспир на самом деле не писал “Гамлета“. (Кто-то его всё-таки написал; если Шекспир по определению является автором “Гамлета“, то, возможно, Шекспиром был Марло и т.п.) Когда кто-нибудь пишет книгу об “истории Бога” (из последнего: Армстронг, (Armstrong) 1993; Старк (Stark), 2001; Дебре (Debray), 2004), он на самом деле описывает историю концепции Бога и, конечно же, выявляет и описывает актуальные и противоречащие друг другу представления о Боге как интенциональном объекте, которые меняются на протяжении веков. Подобное историческое исследование беспристрастно в двух отношениях: относительно того, какая концепция Бога верна (кто написал “Гамлета” – Шекспир или Марло?), а также относительно того, основана ли сама концепция на правде или вымысле (кто мы: “Нерегулярная армия с Бэйкер-стрит” или люди, пытающиеся найти реального убийцу?) Родни Старк (Rodney Stark) начинает свою книгу “Единый настоящий Бог: исторические последствия монотеизма” (One True God: Historical Consequences of Monotheism) со слов, которые явно демонстрируют эту двусмысленность:

Все великие монотеистические религии предполагают, что их Бог действует на протяжении истории, и я планирую показать, что, как минимум в социологическом смысле, они правы; огромная часть истории – как триумфы, так и катастрофы – вершилась во имя единого истинного Бога. Что может быть очевиднее? [2001, с. 1].

Само название книги уже говорит о том, что автор не беспристрастен – “Единый истинный Бог” – однако её содержание написано в “социологическом ключе”, то есть она не о Боге, а об интенциональных объектах, которые занимают все более высокие позиции в политике и психологии, о Боге католиков, Боге евреев и, возможно, Боге подростков, живущих в Шотландии. То, что Бог как интенциональный объект играет важную роль, вполне очевидно, но это не даёт ответ на вопрос о существовании Бога, и Старк лицемерит, скрываясь за этой двусмысленностью. В конце концов, история разногласий по этому вопросу не всегда была похожа на невинное развлечение подобное противостоянию “Нерегулярной армии с Бэйкер-стрит” и клуба фанатов Перри Мейсона. Люди умирали за свои идеи. Старк может сохранять нейтралитет, а вот комик Рич Джени (Rich Jeni) занимает вполне конкретную позицию; по его мнению религиозные войны выглядят жалко: “По сути вы убиваете друг друга, чтобы выяснить, чей воображаемый друг лучше”. Что думает по этому поводу Старк? А вы? Нормально ли, обязательно ли сражаться за концепцию, основана она на реальности или нет? В конце концов, как могут добавить некоторые, не борьба ли привела нас к расцвету искусства и литературы – гонка вооружений за славой?

Мне кажется, что некоторые люди, считающие себя верующими, на самом деле верят только в концепцию Бога. Сам я верю в то, что эта идея существует – как говорит Старк, что может быть очевиднее? Более того, эти люди верят, что за идею Бога стоит сражаться. Заметьте, что они не верят в веру в Бога! Они слишком умны для этого; они похожи на членов “Нерегулярной армии с Бэйкер-стрит”, которые не верят в веру в Шерлока Холмса, но продолжают просто изучать и превозносить книги о нём. Они верят в то, что их Бог гораздо лучше всех остальных и что нужно посвящать свою жизнь распространению Слова. Однако они не верят в Бога в прямом смысле этого слова.

Некоторые считают, что теисты верят в Бога по определению. (В конце концов, атеизм – это отрицание теизма). Однако изучить вопрос о существовании Бога и найти на него ответ весьма затруднительно, пока существуют самопровозглашённые теисты, которые “думают, что для создания удовлетворительной теистической этики необходимо отказаться от идеи Бога как некоего сверхъестественного существа” (Эллис (Ellis), 2004). Если Бог – это не сверхъестественное существо, то как можно знать, верю ли я или вы в него? Вера в Шерлока Холмса, Пегаса, ведьм на метлах – это самые простые случаи, которые довольно легко опровергнуть, подробно изучив их. Однако когда речь заходит о Боге, прямого пути, по которому можно выбраться из тумана недопонимания и прийти к согласию по рассматриваемому вопросу, не существует. Люди не хотят принимать предлагаемые им конкретные определения Бога (даже просто для аргументации в споре) и делают это по интересным причинам. Туман непонимания и игнорирования слов собеседника – это не просто раздражающее препятствие на пути к абсолютному опровержению; это структурная особенность религии, а потому стоит рассмотреть этот вопрос отдельно.

3 Разделение религиозного труда

Притворяйся, пока это не станет правдой. Анонимные алкоголики.

Итак, по теории Канта оказывается, как это ни странно, что разум твердо убеждён в реальности таких объектов, о которых он не может иметь никакого положительного знания.

Уильям Джеймс, “Многообразие религиозного опыта

Язык даёт нам много возможностей, в том числе способность запоминать, передавать, хранить и защищать утверждения, которые мы не понимаем. Посмотрите на предложение, в истинности которого я твёрдо убежден:

(1) Her insan dogar, yasar, ve olur.

Я не имею ни малейшего представления, о чём говорится в этом предложении, но я уверен в его истинности, потому что попросил доверенного турецкого коллегу дать мне правдивое предложение специально для этого примера. Я бы поставил большую сумму денег на то, что это предложение истинно – вот до какой степени я в этом уверен. В то же время я не знаю, о чём это предложение: деревьях, людях, истории, химии… или Боге. В моём психическом состоянии нет ничего метафизического и необычного, сложного, неподобающего или постыдного. Я просто не знаю, какое утверждение кроется в этом предложении, потому что я не специалист по турецкому языку. В главе 7 я указал методологические проблемы, с которыми сталкиваются антропологи, когда пытаются понять другие культуры, и предположил, что часть трудностей связана с тем, что отдельные носители языка не считают себя экспертами по доктринам, которые их просят разъяснить. Проблемы, возникающие в результате “наполовину понятых идей”, становятся особенно острыми, если речь идёт о религиозных доктринах, однако встречаются в науке и религии также часто.

Можно сказать, что здесь происходит окончательное разделение религиозного труда, которое заложено в языке: мы, миряне, прославляем Бога и верим в Него, но возлагаем задачу по пониманию догм на плечи экспертов! Рассмотрим фундаментальную научную формулу:

(2) E = mc2

Вы верите в то, что E = mc2? Я – да. Все мы знаем, что это великое уравнение Эйнштейна и что суть этой теории как-то связана с относительностью; многие знают, что означают E, m и c, и даже могут определить основные алгебраические отношения и заметить явные ошибки в интерпретации этого уравнения. Однако лишь немногие люди из тех, что знают, что “E = mc2” – это фундаментальное физическое уравнение, действительно понимают его суть. К счастью, остальным это понимание ни к чему; у нас есть профессиональные физики, на которых с лёгкостью была возложена обязанность по пониманию этого уравнения. В данном случае мы на самом деле не верим в это утверждение – для этого необходимо его понимать. Мы верим в то, что какое бы утверждение ни выражалось уравнением “E = mc2, оно истинно.

Различие между (1) и (2) заключается в том, что я по большей части представляю – но не полностью! – что означает (2). В бескрайнем море всевозможных утверждений я могу сузить смысл этого уравнения до достаточно небольшой группы похожих вариантов. Физик наверняка смог бы поймать меня в ловушку, заставив согласиться с почти верной переформулировкой этого уравнения, тем самым выявив моё невежество (именно для этого и существуют сложные экзамены с множественным выбором ответов – они отделяют студентов, которые действительно понимают материал, от тех, кто “как бы” понимает). Что же касается (1), то всё, что я знаю об этом предложении, – это то, что оно содержит какое-то верное утверждение, что уже на половину уменьшает бесконечное множество утверждений, но оставляет слишком большое количество вариантов, выбор из которых я не смогу сделать. (Я могу предположить, что это предложение не о том, как Ред Сокс победили Янки 4 раза подряд и выиграли Американскую Лигу чемпионов в октябре 2004 года, однако сути это не меняет.)

Я специально привёл пример из науки, чтобы показать, что это слабое место не только религиозной веры, и в этом нет ничего постыдного. Даже учёные постоянно полагаются на формулы, верность которых не подлежит сомнению, но в интерпретации которых они не сильны. Иногда учёные даже ратуют за разделение понимания и запоминания. Живой образец этой точки зрения можно найти в классических вступительных лекциях Ричарда Фейнмана (Richard Feynman) по квантовой электродинамике (КЭД: странная теория света и вещества (QED: The Strange Theory of Light and Matter), 1985), в которых он весело ободряет аудиторию, призывает расслабиться и не пытаться понять метод, который он преподает:

Теперь, когда вы знаете, о чём я собираюсь рассказывать, возникает вопрос, сможете ли вы понять то, что я намерен рассказать… Нет, вы не сможете этого понять. Зачем же я буду докучать вам всем этим? Зачем вам сидеть и слушать всё это, если вы всё равно ничего не поймёте? Моя задача – убедить вас не отворачиваться из-за того, что вы этого не понимаете. Дело в том, что мои студенты-физики тоже этого не понимают. Потому что я сам этого не понимаю. Никто не понимает… Физики научились решать эту проблему: они поняли, что нравится им теория или нет – не важно. Важно другое: даёт ли теория предсказания, которые согласуются с экспериментом. Тут не имеет значения, хороша ли теория с философской точки зрения, легка ли для понимания, безупречна ли с точки зрения здравого смысла… Пожалуйста, не отворачивайтесь из-за того, что вы не можете поверить, что Природа устроена так странно. Выслушайте меня до конца, и я надеюсь, что когда мы закончим, вы разделите моё восхищение [с. 9-10].

Затем он переходит к описанию методов расчета амплитуд вероятности и намеренно пресекает попытки его понимания: “Вам придётся напрячь силы – но не потому, что это трудно понять, а потому, что это скорее забавно: всё, что надо будет делать – это рисовать маленькие стрелочки на листке бумаги – и больше ничего” [с. 24]. При этом Фейнман защищает эти методы, потому что они дают удивительно точные результаты: “Чтобы вы смогли оценить точность этих чисел, представьте себе, что вы измерили расстояние от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка с точностью до толщины человеческого волоса. Вот с какой точностью была выверена квантовая электродинамика за последние пятьдесят лет – как теоретически, так и экспериментально” [с. 7].

В этом и заключается самое важное различие между разделением труда в религии и науке: несмотря на не типичное для Фейнмана скромное утверждение обратного, специалисты все-таки понимают методы, которыми пользуются – не полностью, но в достаточной степени, чтобы объяснить друг другу и себе, почему они дают поразительно точные результаты. Одна лишь моя уверенность в том, что специалисты действительно понимают уравнения, даёт мне возможность честно и открыто переложить на них ответственность за выведение (и, следовательно, понимание) утверждений. Эксперты в области религии, однако, не преувеличивают, когда заявляют, что не понимают, о чём говорят. Фундаментальная непознаваемость Бога – это центральное положение веры, и рассматриваемые нами религиозные утверждения систематически оказываются трудными для понимания. И хотя мы можем положиться на священнослужителей, когда они советуют, какими словами лучше выразить свою веру, они настаивают на том, что их компетентности недостаточно, чтобы доказать – даже друг другу, – что они знают, о чём говорят. Эти вещи одинаково загадочны для всех – как для священнослужителей, так и для мирян. Почему все воспринимают это как должное? Ответ прост: вера в веру.

Многие люди верят в Бога. Многие люди верят в веру в Бога. В чём разница? Люди, которые верят в Бога, уверены в том, что он существует, и счастливы, потому что Бог – самое чудесное из всего, что у них есть. Люди, которые помимо этого верят в веру в Бога, уверены в том, что вера в Бога существует (кто-то сомневался?), и считают, что это хорошо и веру нужно активно поощрять и насаждать везде, где только возможно: ах если бы вера в Бога была более распространена! Человек должен верить в Бога. Человек должен стремиться верить в Бога. Человек должен беспокоиться, оправдываться, чувствовать неудовлетворённость и даже вину, если вдруг поймёт, что не верит в Бога. Это неправильно, но иногда случается.

Вполне возможно одновременно быть атеистом и верить в веру в Бога. Такой человек сам по себе не является верующим, но тем не менее думает, что вера в Бога – это замечательное психологическое состояние, к которому нужно стремиться. Люди, которые верят в веру в Бога, пытаются привлечь других к вере и, если понимают, что их собственная вера ослабевает, делают всё возможное, чтобы её вернуть.

Редко, но иногда всё же встречаются люди, которые верят и одновременно сожалеют об этом. Они не верят в собственную веру! (Если бы я вдруг понял, что верю в полтергейст или Лох-несское чудовище, то, пожалуй, расстроился бы. Я бы сделал это одним из своих маленьких грязных секретов, о которых я сожалею и которые лучше никому не рассказывать! Я бы попытался избавиться от этой странной опухоли на моём безупречно практичном и рациональном образе мыслей.) Иногда люди внезапно осознают, что они стали расистами, сексистами или потеряли любовь к демократии. Никто из нас не хочет понять такое про себя. У всех есть идеалы, опираясь на которые мы оцениваем собственные убеждения, и вера в Бога уже долгое время является одним из самых важных из них.

В целом, если вы верите в какое-нибудь утверждение, вы также верите в то, что любой, кто с вами в этом не согласен, заблуждается. Жаль, когда люди ошибаются, оказываются неправильно осведомленными или невежественными. Мир стал бы лучше, если бы люди разделяли больше истин и меньше бы верили в ложь. Именно поэтому в газетах и других средствах массовой информации проводятся образовательные и просветительские кампании и т.д. Существуют и исключения – к примеру, стратегические секреты и случаи, когда я рад тому, что никто больше не разделяет мою веру. Некоторые религиозные убеждения могут быть личной тайной, но обычно люди не просто разделяют, но навязывают веру окружающим, в особенности своим детям».

Перевела Яна Шутрова.

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

Оставить комментарий

Добавить комментарий