Почему я не солипсист

Эссе Мартина Гарднера «Почему я не солипсист» — не философский труд, написанный для профессионалов, тем не менее от этого оно только выигрывает как материал для широкой аудитории. В нём последовательно изложены взгляды и походы мыслителей различных эпох на тему «опыт и реализм», начиная с Платона и Аристотеля и заканчивая представителями XX века, в частности Расселом, Карнапом и другими. В работе также представлен ряд подходов в «защиту реализма», один из которых, несмотря на популярное заблуждение «о ненужности философии», напрямую используется в науке различными специалистами, например в известных экспериментах, «доказывающих» отсутствие свободы воли.

Эссе (Gardner M. The WHYS of a Philosophical Scrivener, N.Y., 1983) приводится в редактуре Яны Шутровой; изначальный перевод сделан В.В. Целищевым («Философский переписчик: переводы и размышления». Новосибирск: ОмегаПресс, 2014. — 574 с. С. 547). Иллюстрация — Shutterstock.

Мартин Гарднер — математик, один из основателей «Комитета скептических расследований», автор множества популярных статей по математике, научному скептицизму, философии и религии. Вёл рубрику математических игр и развлечений журнала Scientific American, в которой была представлена игра «Жизнь», изобрётенная Джоном Конвеем, а также многие другие математические игры, задачи и головоломки.


Да не взгляну на небеса, чтоб не узреть
Свой образ и подобие на троне Судного Дня
Г.К. Честертон

Солипсизм — это безумная вера в то, что существую только я. Вся остальная Вселенная, включая других людей, — это несущественные выдумки одного человека, который и является единственно реальным. Это почти то же самое, что полагать себя богом, и, насколько я знаю, нет ни одного настоящего солипсиста вне сумасшедшего дома. Почему же тогда я трачу время на объяснение того, почему я не солипсист?

Одна причина заключается в том, что многие философы утверждают, что солипсизм нельзя опровергнуть рациональным путем; что вера в других людей и внешний мир в некотором роде «инстинктивна»; что верить в реальность приходится, просто чтобы не сойти с ума или потому что это удобнее. В последнее время снова приобретают популярность взгляды, которые сами по себе не являются солипсистскими, но тем не менее тесно с ними связаны. Любопытно, что подобные мнения иногда высказываются знаменитыми физиками, интересующимися философскими интерпретациями квантовой механики. В данном эссе я попытаюсь разобраться с некоторыми лингвистическими путаницами в этих давних философских дебатах и чётко обозначить свою позицию, которая будет прослеживаться в моей книге в дальнейшем.

Бертран Рассел любил вспоминать, как однажды получил письмо от уважаемого логика Кристины Лэдд-Франклин, в котором она объявляла себя солипсисткой. Эта доктрина казалась ей настолько неопровержимой, что она не понимала, почему другие философы не разделяют её взглядов. Все люди подвержены так называемому «эгоцентрическому затруднению». Всё, что мы знаем о мире, основано на информации, получаемой через органы чувств. Мир нашего опыта — общность всего, что мы видим, слышим, осязаем, обоняем, пробуем на вкус — иногда называют «феноменальным миром». Очевидно, что нельзя ощутить то, что находится за пределами органов чувств, и испытать больше того, что можно испытать. Чарльз Пирс изобрёл удобное слово для обозначения этого феноменального мира. Он назвал его «фанероном».

Какие есть основания для того, чтобы считать, что вне нашего личного фанерона что-либо существует? Давайте сразу признаем, что солипсисту (в том маловероятном случае, если таковой вам встретится) невозможно доказать, что вне его фанерона что-то существует, если под словом «доказать» мы имеем в виду законы логики или математики. Но это только верхушка айсберга. Как часто указывают философы, у солипсиста нет никакого способа доказать даже самому себе, что он существовал позавчера. Ведь может быть и так, что весь его феноменальный мир, включая память, «впрыгнул» в реальность в прошлый вторник. Он не может доказать и то, что он и его фанерон будут существовать после четверга. Таким образом, солипсизм съёживается до так называемого «солипсизма момента» (про это читайте, например, в книге Бертрана Рассела «Человеческое познание». — Прим. ред.). Уверенным можно быть только в одном: «я существую» — отправная точка философии Декарта.

Но погодите, даже это ещё не всё. Уважаемый читатель вполне может оказаться всего лишь фрагментом сна какого-нибудь бога, точно так же как Шерлок Холмс является плодом воображения сэра Артура Конана Дойла. Индусы верят, что вся Вселенная, включая меня и вас, есть сон Брахмы. Она перестанет существовать, как только Брахма проснётся. Алиса в Зазеркалье думала, что ей снится Красный Король. Но Король спал на протяжении всей истории, и Алиса узнала, что она просто «некоторая вещь» из его сна. Один студент однажды спросил во время занятий по философии профессора Морриса Коэна: «Откуда мне знать, существую ли я?» Профессор ответил: «А кто спрашивает?»

Поскольку все наши знания о мире и других людях формируются на основе информации, которая проходит в наше сознание через фильтр чувств, «железного» способа опровергнуть солипсизм не существует. Под «железным» способом я имею в виду строго логический подход. Нельзя опровергнуть что-то, что находится вне чистой логики и математики, и даже в их пределах опровержение всегда происходит в рамках формальной системы принятых аксиом и правил. Вы не сможете опровергнуть утверждение о том, что сумма внутренних углов треугольника составляет больше 180 градусов, пока не примете аксиомы и правила евклидовой геометрии. Но по сути это то же самое, что опровергнуть, что в полудюжине есть семь яиц. Так или иначе, несмотря на абсолютную невозможность опровержения солипсизма, никто из философов в здравом уме ещё не разделял эту точку зрения. Почему?

Обсуждать данный вопрос без обращения к его истории довольно трудно. Причина этого проста. Любой фундаментальный взгляд на любой метафизический вопрос уже был настолько хорошо сформулирован и мастерски аргументирован великими мыслителями прошлого, что сказать что-либо новое на эту тему или улучшить старые доводы практически невозможно.

Аристотель придерживался точки зрения здравого смысла, которую теперь разделяет большинство людей: философы, учёные и обычные люди. Он считал, что за фанероном существует независимый мир «материи». Что такое «материя» — неважно. Она существовала до появления человека и продолжит существовать, когда он исчезнет. Именно этот внешний мир порождает внутренний мир наших ощущений, который воспринимается как фанерон. До Аристотеля Платон доказывал существование не только внешнего мира (он производит тени в знаменитой аллегории пещеры), но и таких универсальных идей, как коровность и цифра три — он считал их независимыми от материи и человеческого сознания. Аристотель же полагал, что универсалии не могут существовать в отрыве от материального мира, точно так же как форма вазы не может существовать без самой вазы. В Средние Века эта проблема обычно обсуждалась в дискуссиях между номиналистами и платонистами, или платоническими реалистами, пускавшимися во всякие сложные терминологические тонкости и оттенки мнений, которые нас здесь не интересуют. Для нас важно то, что средневековые схоласты были «реалистами» в том смысле, что верили, как Платон и Аристотель, в огромный «внешний» мир, который находится за пределами мира явлений и не требует нашего восприятия, чтобы существовать.

Первый грандиозный исторический переворот в понимании этого вопроса в западной философии связан с именем епископа Беркли, ирландца англиканского вероисповедания, который жил в XVIII веке. Он провёл несколько лет в Ньюпорте, Род Айленд, тщетно пытаясь основать христианский колледж на Бермудах. Я не знаю, много ли студентов Калифорнийского университета в Беркли знают, что их городок был назван в честь епископа, ведь именно он был автором фразы «Курс Империи лежит на Запад» (как сообщает Рассел в «Истории западной философии»). Последняя книга епископа была посвящена медицинским свойствам дегтярной настойки. Эта монография выглядит особенно убедительно на фоне трактата Олдоса Хаксли о лечении дефектов зрения вращением глазных яблок.

Легко подшучивать над философией Беркли, но он защищал её чрезвычайно искусно, и я видел множество более поздних книг о теоцентричном идеализме, которые просто повторяют его доводы, причём далеко не так убедительно. Чтобы понять аргументацию епископа, следует сказать кое-что о его знаменитом предшественнике Джоне Локке.

Локк, будучи таким же прилежным англиканцем, разделял мнение более ранних христианских философов, что бог сотворил материальный мир, который существует независимо от человеческого ума. Что касается первоначальной природы материи, он охотно допускал (как и И. Кант), что она трансцендентна и непознаваема. Описывая познаваемую часть материи, Локк разделил её свойства на два класса: первичные и вторичные. Первичные свойства не зависят от восприятия. Например, камень твёрд независимо от того, трогаете вы его или нет. Но вот цвет, вторичное качество, зависит от сложного процесса видения. Ночью все кошки серы, а в полной тьме они даже черны.

Такое разделение весьма удобно, но Беркли увидел в нём более глубокий смысл: все качества на самом деле вторичны. Как мы можем узнать о твёрдости камня, пока не пнём или потрогаем его? Мы знаем о материальных объектах только то, что проходит через наши органы чувств. Зачем же предполагать, что за фанероном лежит какая-то таинственная непознаваемая субстанция?

Одна из причин того, почему Аристотель и схоласты, как и обычные люди и учёные, придерживаются единой точки зрения, была тысячи раз объяснена ещё до того, как Беркли родился. Дело в том, что это простейшая гипотеза, которая объясняет закономерности фанерона. Отвернитесь от дерева, а затем снова посмотрите на него. Оно всё ещё на месте. Вы ложитесь спать, просыпаетесь, а в комнате остаётся всё та же мебель. Более того, различные чувства согласуются между собой. Куб не только выглядит как куб, но и ощущается как таковой. Яблоко можно увидеть, потрогать, понюхать и попробовать. Положите его в холодильник, выньте через час и снова попробуйте. Оно останется прежним.

Мы, конечно же, не солипсисты и верим, что другие люди существуют. Ну не удивительно ли совпадение — а оно должно озадачить всех, кто сомневается в существовании внешнего мира — что все люди видят в общем-то один и тот же фанерон? Мы прогуливаемся по одним и тем же улицам одних и тех же городов. Мы обнаруживаем дома на одних и тех же местах. Два человека видят в телескоп одну и ту же спиральную галактику. Более того, они распознают в ней одну и ту же спиральную структуру. Гипотеза о существовании внешнего мира, не зависящего от человеческого сознания, мира, сотворенного из чего-то, отличается очевидным удобством и подтверждается многовековым опытом. Без преувеличения можно сказать, что эта идея подтверждена лучше, чем любая другая эмпирическая гипотеза. Она настолько удобна, что любой человек не сможет найти поводов в ней сомневаться — за исключением безумцев и профессиональных метафизиков.

Пожалуйста, заметьте, что я ничего не сказал о природе внешнего мира; я говорил только о том, что за фанероном проглядывает что-то, что объясняет его закономерности. Даже Беркли никогда не подвергал это сомнению. Он сомневался только в том, что это «что-то» было материальным, то есть камешками, а не, например, мыслями. Всё, что хотел Беркли, это уйти от идеи о том, что за нашим восприятием камней, деревьев и воды стоит некая материальная субстанция, похожая на камни, деревья, воду — вероятно, сделанная из маленьких твёрдых частиц, как утверждали греческие атомисты — и что эта субстанция существует сама по себе без необходимости быть воспринимаемой, даже богом. Кроме того, он не видел причин, по которым бог — а Беркли, безусловно, верил в сотворение Неба и Земли ветхозаветным Иеговой — мог пойти на такие ненужные хлопоты, как создание материи, способной существовать независимо, и дополнение её отдельной структурой, которая создаёт фанерон.

Видение Беркли основывалось на глубоком эмоциональном неприятии идеи о том, что что-либо может существовать без воспринимающего сознания. Это неприятие знакомо многим — я сам чувствую его — хоть и не всем. Давайте постараемся понять его. Вообразим Вселенную, которая состоит из одного-единственного камешка, подвешенного в пространстве-времени. Больше в ней нет абсолютно ничего, никакого сознания, в том числе божественного. Не будет ли беспочвенным, странным, абсурдным и бессмысленным (замените любым словом, которое выразит степень вашего неприятия) предполагать, что такой камень существует? Согласно Беркли, невоспринимаемая материя — это «глупое, бессмысленное нечто». И если это верно в отношении одного невоспринимаемого камешка, разве нельзя сказать то же самое о невоспринимаемых звёздах и планетах? Я убеждён, что не рациональные аргументы, а именно эта неясная, но сильная эмоция является главной тайной всей берклианской философии.

Та же самая берклианская эмоция прослеживается в работе Мигеля де Унамуно «Трагический смысл жизни»:

Чем была бы вселенная без сознания, способного отразить её и познать её? Что за объективный резон быть без воли и чувства? Для нас это был бы эквивалент ничто – в тысячу раз хуже, чем ничто… И не рациональная необходимость, но сильная жизненная боль толкает нас к тому, чтобы уверовать в бога.

«Быть — значит быть воспринимаемым», — это самая знаменитая фраза Беркли. Допустите эту мысль, и остальная его философия пойдёт гладко, как по маслу. Епископ, как и Самуэль Джонсон, знал, что камни сопротивляются пинку и, как и любой материалист, что есть нечто независимое вне нас. Для Беркли это нечто есть ум бога. Неважно, что он понимал под умом. Как говорилось в одном старом лимерике, дерево во дворе существует, даже если его никто не видит, потому что его видит бог. Допустите бога, и тогда весь мир, с его невероятно сложными закономерностями, будет постоянно воссоздаваться. Всё, что нужно, — это заменить слово «материя» на слово «бог». Схоласты и Локк считали, что бог сначала сотворил материю (или, вероятно, придал форму первичному бесформенному веществу), а затем построил из неё Вселенную, в которой мы живём. Но зачем так усложнять? Не проще ли, говорит Беркли, относить наш фанерон непосредственно к богу? По сути философия Беркли была новым способом «доказательства» существования бога.

Беркли полагал, что все объекты и закономерности во Вселенной являются вневременными идеями в уме бога. Ставить материю («неразумную субстанцию», существующую независимо от бога) между богом и нашими умами нет никакого смысла. Беркли был убежден, что его точка зрения лучше согласуется с Писанием, чем все остальные философии, и, кроме того, больше соответствует здравому смыслу. Разве обычные люди не верят в то, что воспринимают реальные объекты, а не просто свойства какого-то таинственного субстрата, который прячется за наблюдаемыми нами вещами? Если бы Беркли жил сейчас, он бы наверняка заявил, что квантовая механика свела материю к чистой математике, и что абстрактные математические идеи легче воспринимаются, если считать их мыслями бога, а не свойствами пространства-времени.

Джеймс Босвелл отлично понял, что Джонсон вовсе не противоречил Беркли, когда заявил, что «опровергнет это вот так», и пнул камень с такой силой, что его нога отскочила. Для Беркли камни такие же твёрдые, как во Вселенной любого атеиста, который считает, что за фанероном распожена неумственная субстанция. Вселенная Беркли так же «вне нас», как вселенные Аристотеля, Аквинского или Локка. Почитайте этих мыслителей и всякий раз, как встретите упоминание о материи или субстанции, замените это слово на «ум бога» — вы получите эпистемологию Беркли.

Лингвистический трюк Беркли, который заключается в избавлении от материи через изменение её наименования, сильно повлиял на Канта и Гегеля, а также на всю постгегелевскую философию, особенно немецкий идеализм. Я считаю, что теоцентричный объективный идеализм нигде не аргументировался так хорошо, как в лекции II «Духа современной философии» под авторством Джосайи Росса. Это Беркли в чистом виде. Как и епископ, Росс полагает абсурдным воображать субстрат материи, который может существовать без восприятия. Для него это так же бессмысленно, как круглый квадрат, или холмы без ложбин между ними, или целый квадратный корень из 65. Затем, с несвойственной для него путаностью, Росс добавляет, что субстанция без восприятия — это такая же несуразица, как «снарки, буджумы и бармаглоты» (при этом он не признаёт, что Бармаглот противоречит логике не более, чем единорог или страус). Беркли испытывал неприязнь к невоспринимаемой материи и остановился на этом. Ройс же попытался найти в ней логические противоречия. И в этом он откровенно не преуспел. Так или иначе, в сущности его доводы совпадают с берклианскими. Закономерности нашего фанерона и существование других людей заставляют нас верить в реальность за нашим феноменальным миром. Поскольку ничто не может существовать без того, чтобы быть воспринимаемым, мы вынуждены постулировать божественный разум или абсолют, который воспринимает Вселенную.

Мы не станем обсуждать множество философских тонкостей, которые отличают так называемых реалистов от так называемых идеалистов. С моей точки зрения, различие между ними заключается преимущественно в языке, а выбор того или иного термина обуславливается сильными эмоциональными предпочтениями. Единственное, что я хотел бы подчеркнуть, это то, что почти все без исключения великие философы прошлого верили в мир, независимый от ума. Все они соглашались в том, что постижение этого мира лежит за пределами способностей человека. «Что можем мы знать, — спрашивал Кант, — о любом материальном объекте как о вещи-в-себе в отрыве от нашего восприятия её?» Атеисты могут назвать субстрат «материей», «субстанцией», «пространственно-временными событиями» или «чистой математикой». Верующие могут прибегнуть к тем же терминам или использовать слова «бог», «абсолют», «Дао», «Брахман» или любое другое поэтическое наименование для первоосновы бытия.

Если вы попросите меня сказать что-нибудь о природе того, что лежит за фанероном — является ли это умом бога, чистой математикой или какой-нибудь другой трансцендентной «штукой» — мой ответ будет таким: «Откуда мне знать?». Как мне ещё не раз доведётся сказать в этой сумбурной книге, меня не особенно волнуют великие тайны метафизики. В чём разница между нечто и ничто? Почему нечто вероятнее, чем ничто? Что представляет из себя это нечто, из которого состоит Вселенная: атомы или ум? Или субстрат лучше считать чем-то средним: материальным, когда он структурируется одним образом, и умственным, когда другим? У меня нет желания обсуждать подобные вопросы. Играть в подобные метафизические игры можно бесконечно, но что стоит за этими вопросами, я смогу понять с той же вероятностью, с какой мой кот сможет понять, что стоит за стуком машинки, на которой я печатаю этот текст.

С этими тайнами, однако, связаны вопросы и более низкого порядка, дать ответ на которые возможно. Какой язык и метафоры предпочтительнее использовать, когда речь идёт о внешнем мире? И что понимать под «предпочтительностью»? Перед тем, как я изложу свою точку зрения, давайте рассмотрим ещё один взгляд на реальность — если хотите, «третий язык», который блестяще аргументировал Джон Стюарт Милль. Любопытно, что его язык близок к языку Беркли, несмотря на то, что Милль не согласен с тезисом о том, что невоспринимаемое не может существовать. Замените христианского бога Беркли на безличностное то-которое-есть, и вы придёте к чему-то, что очень напоминает эпистемологию Милля. Идеи Милля не нуждаются в постулировании личного божества, а потому привлекают многих современных философов, которые называют себя прагматиками, позитивистами и феноменологами.

Наиболее чётко точка зрения Милля прослеживается в лекции II его книги, посвящённой философии сэра У. Гамильтона. Милль говорит о том, что фанерон нужно просто принять. Не беспокойте себя вопросом, что лежит за ним. Просто определите внешний мир как множество тех «объектов» в фанероне, на которые вы не можете повлиять. Поскольку все эти закономерности, будь они людьми или вещами, относятся к миру, который мы называем внешним, проблема субстрата просто не возникает. Она становится псевдопроблемой. Согласно Миллю, материя — это просто «постоянная возможность ощущения». Нет никакой нужды строить гипотезы о материальном или божественном субстрате. Дерево находится вне нас в том смысле, что оно остаётся на месте независимо от того, смотрим мы на него или нет. Оно продолжает существовать не потому, что бог воспринимает его, а потому, что это часть фанерона, которая ведёт себя именно таким образом. Зачем говорить больше? Разговор о субстрате, материи или уме, который является причиной того, что дерево существует, не добавляет ничего к тому, что мы уже знаем. Внешний мир не нужно доказывать, он по определению «там». Когда мы говорим «внешний мир», то имеем в виду все независимые от нашего опыта вещи в фанероне, больше ничего.

Подводя итог, Милль говорит:

Мне кажется, что вера в подобные постоянные возможности — это всё, что имеет значение для веры в субстанцию. Я верю в то, что Калькутта существует, хоть и не могу её воспринять, а также то, что она будет продолжать существовать, даже если все её обитатели внезапно уйдут или вымрут. Но когда я пытаюсь проанализировать эту веру, то прихожу к мысли, что, если в Калькутте действительно не останется ни одного жителя, та постоянная возможность ощущений, которую я называю Калькуттой, останется. И если бы меня внезапно перенесли на берега Хугли, я бы по-прежнему ощущал, что Калькутта существует здесь и сейчас.

Милль признаёт, что большинству философов нравится идея о каком-либо материальном или духовном субстрате, стоящим за фанероном. Он не выступает против подобного мнения, оно просто кажется ему излишним. В современной терминологии утверждение существования такого субстрата не добавляет ничего нового к тому, что уже может быть выражено на языке феноменализма.

Как я уже говорил, эта точка зрения сильно повлияла на философов многих школ. Уильям Джеймс в своей книге «Прагматизм» и её продолжении «Значение истины» часто использует формулировки, которые будто бы говорят о его приверженности данной позиции. По моему мнению, это неверное прочтение языка Джеймса, что совсем не удивительно ввиду его многочисленных путаниц и неточностей. Не вдаваясь в подробности, я ограничусь цитатой из письма, которое Джеймс написал в 1907 г., когда споры вокруг прагматизма достигли большого накала, и критики обвиняли его в отрицании существования независимого от сознания мира.

Джеймс был шокирован таким обвинением. «Я — природный реалист», — пишет он и добавляет, что говорит также от имени своих товарищей-прагматиков Ф. Шиллера и Д. Дьюи. Джеймс предлагает представить горсть фасолин, рассыпанных на столе. В том, как они расположены, можно увидеть различные схемы. Распознавание этих схем и есть то, что Джеймс называет истиной.

Что бы он ни делал, пока он принимает их во внимание [фасолины], его видение нельзя назвать ложным или неподходящим. Тогда почему бы не назвать его истинным? Оно подходит для фасолин самих по себе, без него, и выражает общий факт, фасолины в его видении… Мы с Шиллером говорим только о том, что не может быть «истины» без какого-либо интереса, и что неинтеллектуальные интересы играют такую же роль, как и интеллектуальные. Нас же обвиняют в отрицании самих фасолин или того, что они каким-то образом нас ограничивают! Это так глупо!

Мне кажется, что в этом письме Джеймс выдал самого себя. Его радикальная попытка переопределить истину по сути оказалась лингвистической программой, а не кардинальным изменением в доктрине Аристотеля, согласно которой истина есть соответствие идей структуре внешнего мира. Из письма Джеймса становится очевидно, что он считает само собой разумеющимся то, что истина должна подходить фасолинам. Вопреки новому языку прагматизма, Джеймс не отрицает мир объектов, независимых от сознания.

Что касается изначальной природы таких объектов, то Джеймс не даёт чёткого ответа на этот вопрос (а как бы он мог это сделать?), но эта неясность не должна нас волновать. В «Значении истины» он говорит, что критики часто считают, что он допускает существование объектов вне сознания, в то время как Дьюи и Шиллер — нет. Джеймс это отрицает. «Все трое абсолютно согласны в допущении трансцендентности объектов…» А затем он снова пишет, что эпистемология Дьюи бессмысленна, если не постулировать «независимые сущности». Джеймс настаивает, что Дьюи «верит в объекты, независимые от суждений, так же твёрдо, как и я».

Означает ли это, что Джеймс и Дьюи верят в трансцендентное вещество, стоящее за «независимыми объектами» фанерона? Или же они, подобно Миллю, определяют «независимые объекты» как закономерности фанерона и постоянные возможности ощущения?

Дьюи часто писал на эту тему и изъяснялся почти так же неопределённо, как Джеймс. В книге «Логика: теория исследования», наиболее зрелой из его работ по эпистемологии, мы читаем:

Камни, звёзды, деревья, собаки, кошки и прочее существуют независимо от каких-либо процессов субъекта познания в данный промежуток времени, и это настолько основательно подтверждённый факт, насколько это вообще возможно. Эти объекты возникли как набор взаимосвязанных экзистенциальных отличительных черт и постоянно выдерживают проверку как отдельных людей, так и групп. Повторять те операции, при помощи которых они определялись и доказывались — это бессмысленная трата энергии в абсолютном большинстве случаев. Когда отдельный субъект познания полагает, что конструирует эти объекты в процессе мышления, это выглядит так же абсурдно, как если бы он полагал, что создал улицы и дома, которые он видит, путешествуя по городу.

Нет, следовательно, никакого сомнения, что ведущие прагматики, как и Милль, верили в независимость объектов от сознания. Остаётся более тонкий вопрос. Нужно ли для объяснения таких объектов отталкиваться от фасолин, или же лучше просто признать независимость от сознания самих схем их расположения? У меня сложилось впечатление, что Дьюи, в отличие от Джеймса, принимает точку зрения Милля. В своей более ранней статье на эту тему из сборника «Очерки и экспериментальная логика» Дьюи говорит, что этот вопрос не имеет смысла. Его нельзя задать, не приняв мысль, что внешний мир всё-таки существует.

Я думаю, что будет справедливо подытожить точку зрения Дьюи следующим образом: мы представляем собой организмы, которые взаимодействуют с окружающей средой (это одна из наиболее часто цитируемых его фраз). Это взаимодействие Дьюи называет опытом. В рамках нашего опыта мы ещё в детском возрасте быстро учимся переключаться от субъективного к объективному и обратно. Мы можем легко вообразить, как расплющиваем камень в руке. При этом мы знаем, что не сможем сделать это с «реальным» камнем. Объекты в окружающем нас мире реальны, потому что организм не может взаимодействовать с чем-то, чего не существует. Поскольку существование внешнего мира подразумевается в самой концепции взаимодействия, доказывать его реальность не нужно.

Дьюи ссылается на книгу Ганса Райхенбаха «Опыт и предсказание», в которой существование внешнего мира считается философской загадкой. «С моей точки зрения, эта проблема искусственно порождается тем видом посылок, которые я называю эпистемологическими. Когда мы действуем и обнаруживаем, что окружающие нас вещи упрямо сопротивляются нашим желаниям и усилиям, внеположность окружения к Я становится составляющей непосредственного опыта», — пишет Дьюи.

Этот третий подход, согласно которому бессмысленно спрашивать, есть ли субстрат за фанероном, также разделялся некоторыми членами Венского кружка, в частности Рудольфом Карнапом. Его первая серьёзная работа, «Логическое построение мира», была попыткой показать, что на основании одного простейшего типа отношений — подобия — можно сконструировать непротиворечивый язык солипсизма, который позволяет делать любые эмпирические суждения из языка реализма. Поскольку эти языки говорят об одном и том же, аристотелевский реализм не получает никакого дополнительного эмпирического содержания. Решение, какой язык использовать — это чисто методологический вопрос. Какой из них удобнее? Карнап предпочитает язык «вещей», реалистический язык науки и здравого смысла, но не потому, что он «истиннее», а потому, что он более эффективен для описания опыта.

Похожих взглядов придерживаются философы, которые называют себя феноменологами, но они расходятся по стольким вопросам и пишут так туманно, что доверить описание их взглядов лучше кому-нибудь более сведущему, чем мне. Некоторые рассматривают внешний мир как некое коллективное творение независимых умов. Карикатурное представление подобной точки зрения можно найти в «1984» Оруэлла, где «истина» о мире и его истории производится политическими партиями, стоящими у власти. Некоторые радикальные культурные релятивисты из числа антропологов утверждают, что научные законы, как и математические теоремы, не имеют реальности вне человеческой культуры. Законы гравитации, а также тот факт, что 3+2=5, — это не истины, которые стоят выше человеческого ума. Это просто обычаи культуры, так же как правила уличного движения или этикета.

Не все члены Венского кружка были согласны с Рудольфом Карнапом в том, что всё дело только в языковом удобстве. Герберт Фейгль был первым, кто заявил, что реализм основывается на чём-то большем, нежели простая эффективность языка. Около двадцати лет он и Карнап дебатировали по этому поводу, однако каждый остался при своём мнении, хоть и слегка видоизменил свои взгляды. Большинство философов науки за пределами Венского кружка приняли сторону Фейгля.

Будучи студентом философии в Чикаго, я как-то посетил семинар Бертрана Рассела. Карнап, тогда профессор в Чикаго, тоже бывал там и часто вступал в дебаты с Расселом, суть которых до меня доходила только частично. Однажды они начали спор по поводу того, должна ли наука выдвинуть онтологический тезис о реальности мира за фанероном. Карнап придерживался строгой аргументации, но Рассел хитро вывел разговор на спор о том, существуют ли их жёны реально в онтологическом смысле (при этом новая жена Рассела сидела на заднем ряду и, улыбаясь, вязала) или же это просто логические фикции, основанные на закономерностях в фанеронах их мужей.

На следующий день я пошёл на почту кампуса, откуда забирали письма работники факультета. Там же оказался и профессор Чарльз Хартшорн, взбалмошный философ, у которого я брал дополнительные лекции. Заметив меня, он остановился поболтать.

— Вы были вчера на семинаре Рассела? — спросил он. — Я пропустил его.

— Да, — сказал я. — Это было восхитительно. Рассел пытался убедить Карнапа, что его жена существует, но Карнап этого не признавал.

Хартшорн рассмеялся. Вскоре после этого, по судьбоносному совпадению, за почтой пришёл Карнап. Хартшорн познакомил нас (это был первый раз, когда я встретил Карнапа; через несколько лет мы вместе работали над книгой), а затем, к моему ужасному смущению, сказал:

— Господин Гарднер мне рассказал, что вчера Рассел пытался убедить вас в существовании вашей жены, но вы отказались это признать.

Карнап не улыбнулся. Он смерил меня взглядом и ответил:

— Спор был совсем не об этом.

Безусловно, он был прав. Ни один философ в здравом уме не будет сомневаться в существовании объектов или людей вне его сознания. Карнап однажды написал, что мы можем уверенно полагать, что звёзды будут продолжать существовать, если все умы исчезнут. Философы разнятся только в том, что они имеют в виду, когда говорят, что звёзды будут продолжать существовать.

Окончательное мнение Карнапа по этому вопросу можно найти в его ответе на критику в книге «Философия Рудольфа Карнапа» под редакцией Пола Шилппа. В ней Карнап объясняет, почему он считает бессмысленными утверждения о том, что внешний мир «реален», также как метафизические притязания солипсистов, идеалистов любых видов и феноменологов. Вместо того чтобы принимать чью-либо сторону в метафизических спорах, Карнап полностью обходит сам вопрос, заменяя его вопросом об удобстве использования языка в определённом контексте. Он заявляет, что не является реалистом, если рассматривать реализм как онтологический тезис. Если же реализм рассматривается как предпочтение реалистического языка феноменологическому в науке, философии и повседневности, то «тогда я тоже реалист». Феноменологический язык отвергается не потому, что он ложен, а потому, что «это абсолютно личный язык, которым можно пользоваться во внутреннем монологе, но не для коммуникации между людьми». Уиллард Ван Орман Куайн занимает точно такую же позицию метафизического нейтралитета в своей знаменитой статье «О том, что есть».

Один из наиболее интересных аргументов в пользу субстрата за фанероном принадлежит Райхенбаху. Опираясь на образ пещеры Платона, Райхенбах представляет нашу Вселенную как огромный куб с полупрозрачными гранями. За пределами куба летают птицы, но мы видим только их тени на сторонах. Сначала мы думаем, что тени — это и есть реальность. Постепенно, после наблюдения множества закономерностей в появлении теней, приходит Коперник и выдвигает смелую гипотезу, что тени вызываются объектами — в данном случае, птицами — которые существуют вне куба.

Теперь представим себе, что куб съёжился и стал нашей кожей. Райхенбах полагает, что это весьма удобная аналогия человеческого восприятия. Очевидно, что всё, что мы знаем о внешнем мире, исходит из того, что находится внутри нашей кожи или, скорее, внутри нашего черепа, где интерпретируются сигналы из органов чувств. Однако закономерности этих сигналов, такие как пролёт птиц на сетчатке наших глаз, поддерживают гипотезу о том, что снаружи находится мир, независимый от нашего внутреннего опыта. Эта гипотеза имеет огромную объяснительную и прогностическую силу. Более того, она чрезвычайно проста, а потому, согласно бритве Оккама, предпочтительна по сравнению с более сложными объяснениями. Эта гипотеза подтверждена эмпирически в той же степени, что и любая другая. Хотя на самом деле она подтверждена даже лучше, потому что все человеческие существа подтверждают её каждой минутой своей жизни. Мы не можем сказать, что гипотеза абсолютно доказана, но она настолько близка к этому, насколько вообще может быть близка к доказательству любая гипотеза.

Райхенбах утверждает, что неверно считать, что данная гипотеза не имеет преимуществ над субъективизмом. Во-первых, она означает нечто совершенно отличное от человека, который её утверждает. Одно дело верить в то, что тени птиц на крыше Райхенбаховского куба — это всё, что существует, другое дело считать их тенями чего-то вне куба, и третье — полагать, что сам вопрос о том, какая точка зрения истинна, бессмысленен. Мы никогда не сможем доказать феноменологу, что тени порождаются внешними птицами. Даже если мы просверлим дыру в крыше и увидим порхающих птиц, он все ещё сможет утверждать, что птицы — это иллюзии, вызванные тенями, и, следовательно, менее реальны, чем тени. Тем не менее, мы можем признать, что вероятность того, что его теория верна, едва больше нуля.

Я осознаю, что термин «реализм» имел столько смыслов в истории философии, что почти бесполезно употреблять его, не остановившись на каком-то одном узком определении. Я также понимаю, что было много школ реализма, каждая из которых пользовалась своей терминологией для описания сложной цепочки причинных событий, которые происходят между объектом «извне» и умственным восприятием.

Рассмотрим хорошо всем знакомую цепочку. Вы видите на экране телевизора женщину в красном платье. Где находится красный цвет? Вы можете дать несколько правильных ответов в зависимости от того, как определите свои термины. Даже если вы находитесь в студии и видите женщину напрямую, ответ не так-то прост. Свет, попадающий на её платье, отражается сложнейшим узором электромагнитных волн. Этот узор преломляется в роговице и линзе и даёт перевёрнутую картинку на сетчатке. Затем эта картинка преобразуется в электрические импульсы, которые передаются по оптическим нервам в оба полушария мозга. Затем, в ходе никому не известного процесса, мозг интерпретирует импульсы и даёт вам ощущение красного. С одной стороны, природа — это богатый узор из цветов, звуков и запахов. С другой стороны, нельзя не согласиться с А.Н. Уайтхедом:

Поэты полностью ошибались. Они должны были адресовать свои сонеты себе и восславлять совершенство человеческого ума. Природа скучна и беззвучна, у неё нет запаха и цвета; это просто нагромождение материи, бесконечное и бессмысленное.

Платье женщины состоит из атомов, которые в свою очередь состоят из протонов, электронов и нейтронов. А из чего сделаны они? Физика так или иначе достигает той точки, в которой природа вещества погружается во тьму. Некоторые частицы могут оказаться сделанными из кварков, но тогда возникает вопрос, из чего сделаны кварки. Собака знает кое-что о структуре дерева, но ничего не знает об атомах. Современный физик весьма много знает об атомах, однако всегда есть та последняя черта, за которой «вещество» дерева перестаёт поддаваться пониманию.

Я использую термин «реализм» в широком смысле как веру в реальность чего-то (о природе чего мы умолчим), что стоит за фанероном и создаёт его вместе с его странными закономерностями. Это что-то независимое от человеческого ума в том смысле, что оно существовало до того, как появился ум, и будет существовать после исчезновения человеческой расы. Меня не интересует реализм как взгляд, противоположный идеализму, или платоновский реализм, который противостоит номинализму или концептуализму. В моём понимании этого слова даже Беркли и Ройс являются реалистами. Антонимичным термином следует считать не «идеализм», а «субъективизм». Это может быть строгий субъективизм, когда отрицается само существование фасоли за фанероном, или более слабый, когда вопрос о существовании фасоли считается бессмысленным и не достойным того, чтобы быть заданным.

Давайте подведём итог и перечислим три главные причины, по которым стоит поддерживать реализм. С первыми двумя могут согласиться сторонники Дьюи или Карнапа, а третья, вводящая эмоциональную составляющую, скорее всего была бы отвергнута и теми, и другими. Безусловно, они могли бы принять эту причину, также как люди принимают тот факт, что некоторые предпочитают Моцарта Вагнеру, но я полагаю, что они заявили бы, что эмоции — это недостаточное основание для ненужного (в их понимании) перехода к метафизике. Я же считаю, что это единственное основание, которое может быть. В любом случае, именно третья причина склоняет чашу весов в сторону реализма как наиболее оправданной онтологической доктрины.

  1. Удобство. Язык реализма необходим для коммуникации между умами. Это объясняет, почему практически все философы, учёные и обычные люди предпочитают реализм.
    Большинство людей являются «наивными реалистами», которые, глядя на камень, считают, что видят реальный камень. Есть также философы, которые полагают такое понимание реализма наиболее предпочтительным. Однако наивного реалиста совсем нетрудно ознакомить с современными теориями о материи. После этого он продолжит верить в то, что все эти волны и частицы находятся во внешнем мире, не зависят от ума и делают камни похожими на камни.

    Во время одной из своих лекций Джордж Мур привёл знаменитое «доказательство» внешнего мира: он махнул рукой и сказал: «Здесь одна рука», а затем махнул другой и добавил: «Здесь вторая рука». Это доказательство можно считать символическим актом здравого смысла сродни тому, которое совершил Джонсон, когда пнул камень. Мур также добавил, что совершенно аналогично внешний мир можно доказать, если взять в руку носок и заявить, что это носок. Для того, чтобы доказать существование объектов в прошлом, достаточно будет добавить: «Только что я держал носок». Мур прекрасно понимал, что это не логические доказательства. Просто он, как и Джонсон, настаивал, что ни один человек в здравом уме не будет сомневаться в существовании камней и носков как вещей, независимых от нашего ума.

    Если концепция Большого взрыва истинна, то ни один ум не мог быть его свидетелем. Каким же неоправданно сложным становится язык субъективиста, если он хочет объяснить, почему он верит в то, что Вселенная существовала через три минуты после взрыва. Он вынужден будет сказать, что она существовала потому, что где-то рядом, возможно, в гиперпространстве, был ум, который и мог наблюдать этот огненный шар. Если он захочет объяснить, почему звёзды будут продолжать существовать, даже если умы исчезнут, он должен будет добавить, что они будут существовать в том смысле, что их можно было бы увидеть, если бы ум существовал. Субъективист может сказать, что в коробке есть монета, только если он убеждён, что она там есть. Он может сказать, что механизм внутри часов двигает стрелки, но только потому, что если часы открыть, он увидит шестерёнки.

    Философы называют это «контрфактическими высказываниями». Они ведут к любопытным проблемам в языке науки, но мы не будем на них останавливаться. Моя точка зрения проста. Контрфактические высказывания — это ненужные усложнения. Обычные люди и даже философы и учёные без сомнений заявляют, что монета в коробке, независимо от того, откроют её или нет. Зачем же чесать левое ухо правой ногой? Не последнее из преимуществ реализма здравого смысла, от Аристотеля до Поппера, заключается в том, что он позволяет философам говорить об эпистемологии с обычными людьми, без мистификаций и доведения до белого каления.

  2. Эмпирический опыт. Реализм — это самая простая и наиболее подтверждённая гипотеза, объясняющая закономерности фанерона.

    Хотя Райхенбах противопоставлял этот аргумент метафизическому нейтралитету Карнапа, сам Карнап в некотором смысле был готов принять его. Отвечая на критику, философ говорил:

    Позднее Райхенбах дал научную интерпретацию тезису о реализме, которая подразумевала возможность индукции и предсказания; похожая интерпретация была предложена Фейглем. Эти интерпретации, безусловно, придают данному тезису смысл; в этой версии это синтетическое эмпирическое суждение об определённых структурных свойствах мира. Я сомневаюсь, однако, следует ли давать старым тезисам и противоречиям новую предметную интерпретацию. Те же сомнения мучают меня относительно нового толкования термина «номинализм», предложенного Куайном.

    Я понимаю это так, что Карнап не против того, чтобы реализм считали наиболее вероятной версией, в случае если он рассматривается как эмпирическая гипотеза, а не онтологическое утверждение. По мнению Карнапа, аргумент Райхенбаха с кубом просто делает язык реализма ещё более удобным. Райхенбах полагает, что когда удобство становится настолько огромным, появляются все основания для онтологического перехода. Теперь, когда у нас есть фотографии кратеров на обратной стороне Луны, никто не сомневается в том, что эти кратеры существуют. Если гипотеза о том, что объекты существуют вне фанерона, поддерживается более чем очевидными эмпирическими доказательствами, почему бы не перейти к реализму в онтологическом смысле?

  3. Эмоции. Онтологическая приверженность реализму оказывает сильный и благотворный эмоциональный эффект на тех, кто принимает его. Как я буду говорить в дальнейшем, я согласен с У. Джеймсом, что эмоциональная составляющая играет фундаментальную роль в поиске ответов на философские вопросы. Я согласен с ним и в том, что, при отсутствии убедительных контраргументов, эмоции могут стать вполне допустимым основанием для перехода к метафизике.

    Я убеждён, что реализм отражает здоровую позицию личности по отношению к себе самой и другим, а также покорность перед непостижимой тайной бытия. Субъективизм же отражает нарциссизм, который в своей крайней форме приводит к сумасшествию. Позвольте мне сказать прямо. Существует огромная разница между тем, чтобы считать другого человека онтологически реальным и существующим независимо, и тем, чтобы считать его удобным конструктом, основанным на закономерностях фанерона. Это различие так же велико, как эмоциональная пропасть между убеждениями реалиста и той серой точкой зрения, которая не видит различий между реализмом и феноменализмом, кроме, разве что, разной языковой эффективности. Даже закоренелый солипсист, подкованный в философии, может принять тот факт, что язык реализма чрезвычайно удобен. Это удобство только подчёркивает невероятную сложность и тонкость его иллюзии.

    Как отметил Джеймс в своей книге «Психология», сомневаться в материи гораздо проще, чем в других умах. «Нам они очень нужны… Психический солипсизм — это чудовищная насмешка над нашими желаниями…». Бертран Рассел писал, что убеждённости в том, что вера в существование других людей полезна или удобна, «недостаточно для того, чтобы облегчить моё чувство одиночества… Я хочу не того, чтобы вера в солипсизм оказалась ложной в прагматическом смысле, а того, чтобы другие люди существовали на самом деле». И всё же попытки доказать, что наше восприятие камней не нуждается в субстрате, который бы его порождал, оказывают такое же влияние на наше видение людей.

Рассел однажды заговорил о солипсизме на встрече, где председательствовал Уайтхед. Как Рассел написал в своей автобиографии, он тогда сказал, что не мог поверить, что написал те части книг Уайтхеда, которые он сам (Рассел) не мог понять, хотя доказательств того, что он их не писал, не было. Он имел в виду, конечно, логические доказательства. Но есть много вещей — действительно важных вещей — в которые человек вынужден верить по эмоциональным причинам — можете назвать это «животным инстинктом». Одна из них — это существование других людей на онтологическом уровне, т.е. уровне, выходящем за рамки закономерностей нашего фанерона.

Этот момент особенно важен сейчас, когда мы переживаем всплеск интереса ко всему паранормальному и индуистской философии, рассматривающей Вселенную как майю, или множество иллюзий, сотворённых богом. Поскольку в таких доктринах наши умы едины с Верховным Разумом, от нас частично зависит само существование Вселенной и её структура. Подобное чувство нереальности физического мира отражено в некоторых национальных религиях (например, «Христианской науке»), а также множестве современных книг, как например книгах Карлоса Кастанеды о его вымышленном гуру Доне Хуане. В книге Р. Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» птица поднимается в своём сознании так высоко, что может пролететь сквозь гору, как если бы той не было. В фильме «Близкие контакты третьей степени» инопланетные корабли путешествуют через плоские холмы. Некоторые видные физики, например, Э. Вигнер, полагают, что свойства Вселенной и, вероятно, само её существование, зависят от восприятия её сознательными существами.

Хотя история ещё не знает ни одного здравомыслящего солипсиста, эта доктрина часто поражает молодые умы. Наглядным примером может послужить Гилберт Кит Честертон. В своей автобиографии он рассказывает о периоде в своей юности, когда его сильно беспокоила мысль, что кроме него самого и его фанерона может ничего не существовать. Позднее он стал реалистом и во многих своих трудах предупреждал о психологических опасностях спекуляций на тему солипсизма. В качестве эпиграфа к эссе я выбрал строки из его стихотворения «Зеркало безумцев». Реализм также отстаивается в «Чудо и деревянный столб» — эссе из посмертной книги Честертона «Цветные земли». Но нигде он не отстаивал реализм так рьяно, как в рассказе «Преступление Гэбриэла Гейла». Это произведение входит в состав сборника «Поэт и безумец», моего любимого собрания мистических историй о детективах — если не считать «Отца Брауна».

Поскольку эту книгу не так просто найти, я приведу краткое содержание рассказа. Гэбриэл Гейл, поэт, художник и детектив, обвинён в ужасном преступлении. Однажды в ненастную ночь Гейл затянул верёвку на шее одного молодого человека, который готовился стать англиканским священником. Вытащив беднягу в лес, Гейл оставил его на всю ночь у дерева, воткнув вилы в кору таким образом, чтобы шея бедняги оказалась прямо между зубцами. После того, как Гейла арестовали за попытку убийства, он попросил полицию выслушать мнение предполагаемой жертвы.

По телеграфу пришёл неожиданный ответ: «Я не смогу полностью отблагодарить Гейла за его огромную доброту, которая спасла мне жизнь».

Как оказалось, молодой человек находился на той же стадии безумия, которую пережил Честертон в своей юности. Он был готов поверить в то, что его фанерон не зависит ни от чего, что находится за пределами его головы. Гэбриел Гейл, всегда чувствительный к психологическому состоянию других, понял, что молодой послушник оказался на грани помешательства, и предложил радикальное лечение. Привязав англиканца к дереву, он смог убедить его — не логикой (логика ещё никого не помогла переубедить в чём-либо важном), но неоспоримым опытом. Молодой человек обнаружил себя привязанным к чему-то, что его ум не мог изменить.

«Мы все привязаны верёвкой и приколоты вилами к дереву», — заявил Гейл полиции, которая не совсем понимала, о чём идёт речь. «И пока они держатся, мы знаем, что звёзды останутся на местах, и холмы не расплавятся от наших слов. Только представьте тот огромный прилив здорового облегчения и благодарности, который, словно благодарственный гимн Вселенной, исходит от привязанного к дереву, когда он пережил ночь и наконец получил величайшую и восхитительную новость: он всего лишь человек».

История заканчивается тем, как молодой человек, уже излеченный, беззаботно говорит одному атеисту: «Бог хочет, чтобы вы жили праведно».

— Откуда вы знаете, чего хочет бог?, — спросил атеист. — Вы же никогда им не были?

— Был, — странным голосом вымолвил священник. — Однажды я пробыл богом около четырнадцати часов. Но я оставил это занятие. Я обнаружил, что оно требует огромного напряжения.

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

Оставить комментарий

Добавить комментарий