Научный реализм и проблема истины

Мёртв ли реализм? В работе Л.Б. Макеевой представлено краткое изложение дискуссии между научными реалистами и их противниками (текст воспроизведён по книге «Язык, онтология и реализм», М.: Издательство ВШЭ, 2011. С. 247–269.): как в одном «лагере» подходили к обоснованию реального существования объектов, постулируемых научными теориями, в другом — указывали на изъяны в аргументации. Пристальное внимание в обзоре уделено тезису Дюгема — Куайна, проблеме теоретической нагруженности эмпирических фактов и тезису об эмпирической недоопределённости научных теорий, в том числе показано, что значительная часть полемики идёт вокруг возможности разработки и использования корреспондентской концепции истины. Иллюстрация — Shutterstock.


В 1963 г. вышла книга австралийского философа Дж.Дж. Смарта «Философия и научный реализм», и с этого времени термин «научный реализм» прочно закрепился за позицией в философии науки, которая признаёт реальное существование объектов, постулируемых научными теориями. Однако сама позиция сформировалась значительно раньше. На рубеже XIX и XX вв. споры о реальности атомов и молекул разделили научное сообщество на два лагеря: одни учёные и философы считали, что термины «атом» и «молекула» обозначают реальные структурные элементы вселенной, другие — в лице Эрнста Маха, Пьера Дюгема, Анри Пуанкаре и др. — занимали в отношении этих терминов скептическую позицию, развивая их феноменалистическую, конвенционалистскую и инструменталистскую трактовки. Согласно этим трактовкам, теоретические объекты представляют собой либо сокращённые схемы описания сложных отношений между наблюдаемыми объектами, либо удобные соглашения, либо инструменты, используемые для систематизации эмпирических данных. Вопрос о познавательном значении теоретических терминов и теоретических утверждений был одной из важнейших проблем, стимулировавших исследования философов Венского кружка в 1920-е годы. Как известно, логические позитивисты сформулировали достаточно жёсткий критерий осмысленности теоретических терминов: эти термины обладают значением, только если имеется возможность их редукции к языку наблюдения. Реализация программы эмпирической интерпретации теоретических терминов натолкнулась на значительные трудности, выявившиеся уже на уровне так называемых диспозиционных предикатов1 как наиболее близких к эмпирическому уровню теоретических терминов. В итоге логические позитивисты стали склоняться к инструменталистскому истолкованию теоретических терминов. Наиболее ярким выражением этой тенденции стала сформулированная К. Гемпелем «дилемма теоретика», суть которой сводится к следующему: если теоретические термины выполняют какую-либо научную функцию, то она состоит в установлении определённых связей между наблюдаемыми явлениями, однако эти связи могут быть установлены и без помощи теоретических терминов, следовательно, последние могут быть элиминированы из теории. В подтверждение этой дилеммы логические позитивисты часто ссылались на результаты Ф. Рамсея и У. Крейга, согласно которым теоретические термины могут быть элиминированы из структуры теории без утраты ею функции теоретической систематизации2. Отсюда вытекало, что теоретические термины ничего не обозначают и играют чисто инструментальную роль в науке.

К началу 1950-х годов логический позитивизм стал сдавать позиции ведущего направления в философии науки; его основоположения были подвергнуты критике с самых разных позиций, в том числе и с позиций «реалистического» истолкования научных теорий. Хотя научный реализм возникает на волне критики логического позитивизма, он, как справедливо отмечает историк современной англо-американской философии Н.С. Юлина, «из всех постпозитивистских течений… является наиболее "законным" детищем логического позитивизма» [Юлина, 1978, с. 231], ибо научные реалисты во многом сохраняли верность позитивистским сциентистским установкам, поддерживали кумулятивную модель развития научного знания и опирались на логико-семантические методы анализа при решении онтологических вопросов. Одновременно появление научного реализма со всей очевидностью свидетельствовало и о том, что онтологическая проблематика «после длительного периода её игнорирования неопозитивизмом вновь вышла на передний план и стала рассматриваться как неотделимая часть логико-гносеологических и методологических исследований» [Порус, 1984б, с. 1].

С момента своего возникновения научный реализм был очень неоднородным течением, о чём свидетельствует его состав. Одним из первых в защиту реального существования ненаблюдаемых теоретических объектов выступил Герберт Фейгль, который, будучи студентом М. Шлика, принимал активное участие в деятельности Венского кружка. Фейгль настаивал на необходимости расширить эмпиризм до «эмпирического реализма» и трактовал последний в «семантическом» духе [Feigl, 1950, p. 35–60]. По его мнению, сказать, что электроны существуют, значит сказать, что термин «электрон» имеет фактуальную референцию, т.е. в мире есть вещи, которые являются референтами этого термина, а теоретические утверждения, как и утверждения о наблюдаемых объектах, имеют условия истинности, которые не следует путать, как это делают логические позитивисты в своём верификационизме, со свидетельствами в пользу истинности теоретических утверждений. И хотя эти два вида утверждений различаются по степени подтверждения, которое они могут получить, ненаблюдаемые объекты не менее реальны, чем наблюдаемые, ибо «они имеют равное положение в рамках номологической структуры» науки [Feigl, 1950, p. 50]. Однако, подчёркивает Фейгль, его эмпирический реализм не следует считать метафизическим тезисом, ибо выбор эмпирико-реалистического «каркаса» является прагматическим решением и не может быть подкреплён эмпирическими соображениями.

Если эмпирический реализм Фейгля был не таким уж значительным изменением теории языковых каркасов Карнапа, позволившим ему (Фейглю) отойти от точки зрения своего коллеги, согласно которой эмпиристам следует занимать нейтральную позицию в споре между реалистами и инструменталистами, то другой сторонник научного реализма Уилфрид Селларс подверг резкой критике лежащее в основе эмпиризма допущение о том, что фундамент знания образуют непосредственные «данные» чувственного восприятия, которые никак концептуально не обработаны и для получения которых не требуется никакого обучения. Назвав это допущение «мифом данного» (см.: [Sellars, 1956, p. 253–329]), Селларс подчеркнул концептуальный, выводной характер любого знания. Однако если концептуализация, пронизывающая обыденный опыт, служит основой «феноменальной картины мира», включающей фиктивные «объекты представлений», то научные теории дают нам «ноуменальную картину мира», составленную из истинных научных «образов». Поскольку теоретические сущности вводятся для устранения непоследовательностей в повседневном опыте и для объяснения феноменов этого опыта, истинность научных образов удостоверяется успешностью этого объяснения. В результате Селларс связывает свой научный реализм, часто определяемый как «экспланативистский», с прагматистским пониманием истины и с фаллибилистским представлением о развитии науки как о «самокорректирующемся процессе концептуальных изменений».

Идея научного реализма нашла ясное выражение и в концепции «трёх миров» К. Поппера. Так, Мир 1 содержит физические объекты и процессы — от привычных физических макрообъектов (камней и столов) до микрообъектов (атомов и электронов), гигантских образований (звёзд и галактик) и объектов-процессов вроде силовых полей, охватывая собой неорганическую и органическую природу. Поппер связывает свою онтологию с эволюционизмом и «объективным знанием»: Мир 2 (ментальные состояния и процессы в индивидуальных сознаниях) и Мир 3 (объективное содержание ментальных актов — теории, проблемы, проблемные ситуации, критические рассуждения) в его представлении являются эволюционными продуктами Мира 1. Ни тот, ни другой мир не мог бы существовать без последнего мира, но они достигли относительно независимого статуса благодаря своей способности оказывать каузальное воздействие на физические объекты посредством механизма обратной связи, а это каузальное воздействие и является для Поппера критерием реального существования. Отстаивая идею «объективной» или «абсолютной» истины как соответствия фактам, философ вместе с тем в соответствии со своим фальсификационизмом признаёт такую вневременную и статичную истину недостижимой для реального знания. Учёные могут претендовать только на приблизительную истину, или, говоря словами Поппера, могут разрабатывать теории со всё более высокими степенями правдоподобия, хотя в каждый конкретный момент времени невозможно знать, насколько близки научные теории к истине. Тем не менее Поппер попытался дать формальное определение понятия правдоподобия3.

О своей приверженности к научному реализму открыто заявил и Куайн. Признание онтологической нагруженности теоретических терминов было важной частью его натурализма и хорошо согласовывалось с его общим пониманием онтологии. Как мы видели, для Куайна существующее — это нечто постулируемое нами в целях получения концептуальной схемы, согласующейся с эмпирическими данными, и поэтому он без колебаний включает теоретические объекты, о которых говорят лучшие научные теории, в число наших онтологических обязательств. Следует, однако, заметить, что именно у Куайна, как мы увидим далее, противники научного реализма будут черпать многие свои идеи и аргументы.

Перечисление сторонников научного реализма можно продолжить и дальше: к ним относятся аргентинский физик и философ Марио Бунге, австралийские философы Дж. Смарт и Д. Армстронг, американские философы Г. Максвелл, Р. Бойд, Х. Патнэм и многие другие. Таким образом, с самого начала это направление объединяло в своих рядах и сторонников эмпиризма, и его критиков, и тех, для кого реализм был «семантическим тезисом», и тех, кого, подобно Попперу, не затронул «лингвистический поворот» и кто не считал нужным при решении онтологических вопросов обращаться к анализу языка.

В 1950-е годы увлечение научным реализмом становится поистине философской модой, но продолжается оно недолго. К началу 1960-х годов в философии науки сформировалось новое направление — так называемая историцистская школа, связанная с именами Н.Р. Хэнсона, Т. Куна, И. Лакатоса, П. Фейерабенда и др. Между представителями этого направления, стоявшими на позициях инструментализма в трактовке статуса теоретических объектов, и научными реалистами разгорелась широкая дискуссия. Наступление на научный реализм усилилось в 1970-е годы в связи с неопрагматистским «поворотом» в аналитической философии, а в 1980-е годы, когда стало набирать силу социологическое направление в философии науки, многие сочли, что против научного реализма выдвинуты настолько серьёзные аргументы, что они окончательно его похоронили. Так, американский философ науки А. Файн объявил, что «реализм мёртв», сославшись к тому же на то, что «последние два поколения учёных-физиков отвернулись от реализма и тем не менее вполне успешно занимаются наукой без него» [Fine, 1984, p. 83]. С этим выводом вряд ли можно согласиться. Хотя начиная с 1980-х годов ряды сторонников научного реализма среди философов науки действительно поредели, но попытки защитить и последовательно обосновать эту позицию вовсе не прекратились4, а главное, для многих исследователей — взять, к примеру, философию сознания5 — научный реализм остаётся «рабочей гипотезой».

Обратимся, однако, к вопросу о том, что же понимают под реализмом представители рассматриваемого направления. Как правило, при характеристике научного реализма отмечается, что он соединяет в себе два аспекта: онтологический и эпистемологический. Как онтологический тезис, он утверждает, что постулируемые зрелыми научными теориями объекты имеют реальное, независимое от сознания существование. Как эпистемологический тезис, он утверждает, что научные теории являются описаниями изучаемой (наблюдаемой и ненаблюдаемой) области, которые могут быть охарактеризованы как истинные или ложные. Как бы ни были велики расхождения научных реалистов в отношении онтологического тезиса (т.е. расхождения в решении таких вопросов, как: являются ли постулируемые теориями объекты элементами реальности как таковой или элементами особым образом «интерпретированного» опыта; существует ли вообще независимая от сознания реальность; что является критерием существования теоретических объектов и т.п.), однако главным пунктом их разногласий стал эпистемологический вопрос об истине. В этом нет ничего удивительного, так как без ответа на этот вопрос онтологический тезис становится просто метафизическим допущением.

Что касается истины, то научные реалисты не только подчёркивают наличие истинностного значения у теоретических утверждений, но многие из них высказываются в пользу корреспондентной теории, согласно которой предложение истинно, если оно соответствует реальному положению дел или факту. По их мнению, без понятия истины невозможно понять сущность науки, структуру, динамику развития и цель научной деятельности. Вместе с тем научные реалисты отмечают, что наука не может обладать полной и окончательной истиной; такая истина — лишь идеал, к которому наука будет постоянно стремиться, обладая на каждом этапе «приблизительно» или «относительно» истинными теориями. «Центральное ядро науки наших дней, — пишет Смарт, — находится где-то вблизи истины. Историческое явление смены теорий не должно ослеплять нас до такой степени, чтобы мы не могли признать, что огромная совокупность научных представлений, скорее всего, никогда не будет отброшена, например, что вода содержит атомы водорода (или атомы одного из его изотопов) и кислорода, что прозрачность стекла частично обусловлена его некристаллической структурой, что свет — это электромагнитное явление, что гравитационное поле вблизи массивного тела приблизительно выражается обратно-квадратичным законом, что звёзды образуют галактики, что некоторые известняки когда-то были материалом, из которого состояли панцири морских животных и т.п.» [Smart, 1987, p. 181]6. Безусловно, понятие приближения к истине является довольно расплывчатым, поэтому, чтобы придать ему более точный смысл, многие научные реалисты стремятся развить и усовершенствовать попперовскую идею правдоподобия.

Большинство научных реалистов считают определение истины Тарского наиболее адекватной экспликацией интуитивной идеи, выраженной в корреспондентной теории истины, однако философская нейтральность этого определения внушает некоторым из них необходимость дополнить его соответствующим истолкованием отношения соответствия. Так, большие надежды в осуществлении этой задачи, как мы видели на примере Патнэма, возлагались на теорию референции, которая была призвана показать, как «параметризация» языка согласуется с «параметризацией» мира. Сложности, возникшие на этом пути, стали причиной серьёзных разочарований в научном реализме у некоторых его прежних сторонников.

Нужно отметить, что проблема истины имеет особое, можно сказать «судьбоносное», значение для рассматриваемого направления. Именно эта проблема стала главной мишенью для критики со стороны его противников. Именно трактовка истины как соответствия реальности послужила поводом для обвинений научного реализма в «догматичности» и «метафизичности». И именно стремление сформулировать более приемлемое толкование истины заставило некоторых его приверженцев изменить своей прежней вере и предложить либо иное понимание реализма, либо вообще отказаться от реализма. Учитывая ключевую роль проблемы истины в «судьбе» научного реализма, имеет смысл кратко изложить основные аргументы против предложенного им истолкования истины. Условно эти аргументы можно разделить на две группы. К первой группе относятся доводы против корреспондентной теории истины как таковой, а аргументы второй группы указывают на трудности, связанные с применением понятия истины к теоретическим научным утверждениям.

Критики корреспондентной теории истины главный её недостаток видят в концептуальной непрояснённости отношения соответствия и понятия факта, которому должна соответствовать наша мысль. Во-первых, совсем не тривиальным является вопрос о том, что же представляет собой факт или реальное положение дел, о котором говорится в корреспондентной теории. На первый взгляд, кажется очевидным, что факты принадлежат миру, но если это так, то имеет смысл спросить, где в мире мы могли бы их обнаружить. Далеко не все факты допускают пространственную локализацию, с ними нельзя вступать в причинное взаимодействие. Может быть, тогда факты — это истинные суждения? Как писал по этому поводу П. Стросон, «факты есть то, что утверждения (когда они истинны) утверждают. Они не являются тем, о чём утверждения говорят» [Strawson, 1964, p. 44]. Но такое истолкование также не согласуется с нашими представлениями о фактах: например, суждения можно приписывать людям, а факты — нет. Этот «неуловимый» статус фактов подтолкнул некоторых философов к скептическим выводам. Так, по мнению Дэвидсона, «нет ничего интересного или ценного, чему истинные предложения могли бы соответствовать» [Davidson, 1990, p. 303]. Другие философы делают иной вывод: «…факты не являются независимыми от мышления и не могут быть таковыми, ибо они… несут концептуальную нагрузку. Мы можем признать фактуальными только те аспекты нашего опыта, которые мы узнаём и интерпретируем посредством наших понятий» [O’Connor, 1975, p. 67]. Этот аспект корреспондентной теории истины находит отражение и в семантической теории истины Тарского. Как известно, в этой теории предложение, истинность которого устанавливается, формулируется в объектном языке, а его условия истинности формулируются в метаязыке. Поскольку может возникнуть вопрос и об истинности предложений метаязыка, то для ответа на этот вопрос строится ещё один метаязык, для которого первый метаязык выступает в качестве объектного и т.д. Каждый новый метаязык в принципе означает принятие новой концептуализации. Отсюда следует, что каждый раз устанавливается соответствие не между языком и не затронутой никакой концептуализацией и независимой от сознания реальностью, а между двумя языками. Из сказанного нетрудно сделать вывод, что у человека нет доступа к реальности, как она есть сама по себе, а потому любые ссылки на неё при рассуждении об истине выглядят как простая «метафизическая» уловка.

К этому же выводу ведут и попытки придать более точный смысл отношению соответствия. Истолкование соответствия как определённого изоморфизма между структурой высказываний и структурой фактов, предложенное Расселом и ранним Витгенштейном в их концепциях логического атомизма, со всей очевидностью продемонстрировало, что соответствие устанавливается между онтологически «однородными» сущностями: Рассел трактует факты как истинные суждения, а у Витгенштейна предложение является лингвистическим фактом, имеющим с изображаемым им — другим — фактом общую логическую форму. Если же соответствие понимается как чисто конвенциональное отношение, как это имеет место в варианте корреспондентной теории истины Дж. Остина, то оно характеризуется через принадлежность предложения, описывающего некоторое конкретное положение дел, к типу предложений, которые используются для описания вида ситуаций, включающего данное конкретное положение дел. Сам факт, что эти и аналогичные им попытки эксплицировать понятие соответствия в терминах других известных нам отношений были признаны неудачными, только усиливает впечатление о его таинственности и непостижимости.

Особую остроту эта проблема приобретает в случае теоретических положений науки, эмпирическая проверка которых носит довольно сложный и опосредованный характер. Во-первых, в этом случае сопоставлять с «реальностью» можно только определённые следствия из теорий, а во-вторых, эта «реальность» представляет собой совокупность научных фактов, результатов экспериментов, измерений и наблюдений и т.п., которые, как стало принято говорить, являются «теоретически нагруженными». Тезис о теоретической нагруженности эмпирических фактов занимает важное место во второй группе аргументов, выдвинутых против реалистического истолкования истины. Его считают важным свидетельством зависимости процедуры эмпирической проверки теорий от самих теорий. Действительно, если в интерпретацию эмпирических фактов, выступающих для теории в качестве проверочных, включается сама проверочная теория, то возникает порочный круг, который «создаёт очевидные препятствия для реконструкции экспериментальной проверки теории как эффективно действующего и независимого критерия оценки и сравнения теорий» [Мамчур, 2004, с. 64]. Этот тезис, который в 1960-е годы главным образом использовался для обоснования отсутствия в науке некоего общего базиса в виде теоретически нейтрального языка наблюдения, в дальнейшем стал расцениваться как важный довод, опровергающий возможность установления истинности теорий в ходе их эмпирической проверки, поскольку такое «соответствие» теории фактам не говорит в пользу их истинности.

Ещё один серьёзный аргумент, выдвигаемый против научных реалистов, опирается на тезис о недоопределённости теорий эмпирическими данными. Этот тезис был сформулирован У.В.О. Куайном при решении проблемы выбора теории, однако к аналогичной идее обращались многие критики реализма в науке и до Куайна, например П. Дюгем, А. Пуанкаре, Г. Рейхенбах и др., поэтому этот аргумент приобрёл уже статус классического. Согласно этому аргументу, если две теории имеют в качестве своих следствий одни и те же подтверждаемые эмпирические данные, будучи «эмпирически эквивалентными», то они не имеют различий и в эпистемическом отношении, получая одинаково хорошую поддержку со стороны этих данных. Следовательно, у нас нет серьёзных оснований признавать истинной какую-либо одну из этих теорий. Американский философ науки Л. Лаудан назвал поэтому этот вывод «эгалитарным тезисом» [Laudan, 1996, p. 33]. Поскольку у любой теории, опирающейся на данные наблюдения, могут быть несовместимые с ней, но эмпирически эквивалентные ей соперницы, отсюда следует, что ни одна теория не может с полным правом считаться истинной. Тезис о недоопределённости теорий данными находит некоторое подтверждение в истории науки. Так, нередко эмпирически эквивалентными бывают сменяющие друг друга теории, выражающие прямо противоположные взгляды на одну и ту же совокупность эмпирических фактов. В некоторых случаях, как, например, в случае волновой квантовой механики Шрёдингера и матричной квантовой механики Гейзенберга, такими теориями оказываются интерпретации, построенные с использованием различных математических формализмов. Но главным доводом в пользу этого тезиса для критиков научного реализма служит то обстоятельство, что для любой теории в принципе возможно построить эмпирически эквивалентную ей соперницу. Поскольку из любой теории наблюдаемые следствия выводятся с помощью вспомогательных допущений, то всегда можно подобрать такие вспомогательные допущения, которые бы позволили приспособить теорию к любым «неподатливым» данным (это обосновывается известным тезисом Дюгема — Куайна). Отсюда следует, что для любой совокупности данных и для любых двух конкурирующих теорий T и T* имеются подходящие вспомогательные допущения такие, что в соединении с ними T* будет эмпирически эквивалентна T, которая использует свои вспомогательные средства. Это означает, что никакие эмпирические данные не позволят нам провести эпистемического различия между любыми двумя конкурирующими теориями.

Из современных противников научного реализма этот аргумент наиболее активно использует американский философ науки Бас ван Фраассен, разрабатывающий концепцию «конструктивного эмпиризма». С его точки зрения, целью науки являются не истинные теории (так как эта цель, в силу факта недоопределённости теории данными, недостижима), а «эмпирически адекватные» теории. Поскольку две эмпирически эквивалентные теории являются в равной мере эмпирически адекватными, ван Фраассен полагает, что, если мы решаем выбрать какую-то одну из них, наше решение опирается не на эпистемические основания, а на прагматические. При выборе теории учитываются такие её достоинства, как простота, экономность, возможности объяснения и т.п. Эти достоинства являются прагматическими, поскольку они, по мнению Фраассена, не имеют отношения к истинности теории и не могут служить разумными основаниями для её принятия.

По мнению критиков научного реализма, спасти реалистическое понятие истины не помогут ни ссылки на её приблизительный характер, ни свидетельства эмпирической успешности науки. По словам Дж. Уоррола, «почему мы должны доверять тому, что современная наука говорит нам о некотором аспекте базисной структуры вселенной, если наука так часто меняла своё мнение об этой базисной структуре в прошлом?» [Worral, 1982, p. 216]. История науки не даёт никаких оснований полагать, что сущности, постулируемые новейшими научными теориями для объяснения наблюдаемых явлений, не будут отброшены в результате некоторой будущей научной революции, как это уже случалось не раз, и поэтому мы не вправе считать их такими же реальными, как растения, животные, камни и т.д. М. Хессе считает, что здесь должен быть применён «принцип отсутствия привилегий»: «…наши собственные научные теории следует считать так же подверженными радикальным концептуальным изменениям, как и прошлые теории» [Hesse, 1976, p. 264]. Л. Лаудан обобщил это возражение в виде аргумента, получившего название «пессимистическая (мета)индукция» [Laudan, 1984]. Согласно этому аргументу, надёжность реалистического объяснения успешности науки разрушается самой историей науки. Поскольку история науки знает немало теорий, которые в течение долгих периодов времени были эмпирически успешными, но в конечном счёте оказались ложными, то методом индукции отсюда можно заключить, что и наши нынешние успешные теории, вероятно, являются ложными или, по крайней мере, они с большей вероятностью являются ложными, чем истинными. Следовательно, эмпирическая успешность научной теории не гарантирует, что теория является приблизительно истинной; иными словами, между эмпирической успешностью и приблизительной истинностью теорий нет связи, которая бы позволила нам использовать одну для объяснения другой. В конечном счёте это означает, что нельзя говорить о каком бы то ни было сохранении референции научных терминов при их переходе из одной теории в другую, а стало быть, и о какой-либо устойчивости в описании наукой глубинных структур реальности. В поддержку своего вывода Лаудан привёл список теорий, которые когда-то считались эмпирически успешными и плодотворными, но впоследствии были признаны ложными, назвав этот список «историческим гамбитом».

Перечисленные аргументы достаточно серьёзны, чтобы поколебать веру в истину как соответствие реальности. Они внесли глубокий раскол в лагерь сторонников научного реализма. Одни философы (Н. Картрайт, Я. Хакинг, Р. Харре, А. Файн и др.) попытались сформулировать реалистическую позицию, не опираясь на понятие истины. Другие (У. Селларс, Х. Патнэм, М. Хессе, А. Масгрейв и др.) нашли выход в том, чтобы связать научный реализм не с корреспондентной теорией истины, а с иной — как правило, прагматистской или когерентной — её трактовкой. И, наконец, третьи (М. Девитт, Д. Папино, Р. Бойд и др.) сохранили свою прежнюю позицию, осознав необходимость разработки новой стратегии защиты научного реализма и лежащей в его основе корреспондентной теории истины.

Направление в философии науки, признающее реальное существование объектов, постулируемых научными теориями, но отвергающее истинность теорий, описывающих эти объекты, стали называть «реализмом сущностей» (entity realism). Один из его представителей, американский философ Нэнси Картрайт в книге «Как лгут законы физики» [Cartwright, 1983] отмечает, что теоретические объекты, фигурирующие в фундаментальных научных законах, существуют, поскольку они действуют как причинные факторы, фиксируемые в экспериментальной работе учёных. Однако взаимодействия этих причинных факторов настолько многочисленны, разнообразны и сложны, что опирающиеся на них объяснения и предсказания явлений невозможны без использования упрощений, идеализаций и нереалистичных обобщений. Поэтому фундаментальные законы физики не являются истинными, они «лгут» о природе существующих вещей. Таким образом, ложные законы, упрощения и идеализации являются той ценой, которую физики должны заплатить за когнитивно удобную и полезную картину физической вселенной. Если и можно говорить об «истинности» научных теорий, то только относительно того, что учёные постулируют в своих теориях. Иными словами, отношение «соответствия» устанавливается между законами и создаваемыми людьми идеальными конструктами или моделями.

Подобно Картрайт, канадский философ Ян Хакинг считает, что экспериментаторы имеют все основания верить в существование определённых ненаблюдаемых объектов, не потому что они принимают соответствующие теории, а потому что они что-то делают с этими объектами: они манипулируют ими, заставляя их порождать определённые эффекты и вступать во взаимодействие с другими объектами. Эти аспекты лабораторной деятельности были бы необъяснимы, если бы такие объекты не существовали. Как заметил Хакинг в отношении кварков, «если вы можете рассеивать их, то они существуют» [Hacking, 1983, p. 23].

Британский философ Ром Харре отстаивает сходную позицию, хотя и предпочитает называть её «реализмом референции», противопоставляя «реализму истины». Если реализм истины, с его точки зрения, служит выражением «логицистского» подхода к науке, когда её особенности пытаются осмыслить исключительно с помощью понятий и критериев логики, то реализм референции исходит из того, что «наука имеет особый статус, но не потому что она является надёжным способом получить истину и избежать лжи, а потому что она является коммунальной практикой сообщества с примечательной и строгой моралью — моралью, ядро которой образует убеждение в том, что продукты деятельности этого сообщества заслуживают доверия» [Harré 1986, p. 6]. При таком взгляде на науку как на сложно-организованную совокупность материальных и когнитивных практик поиск истины следует считать не методологическим принципом, а моральным предписанием. Референция же, фиксируемая посредством достижения физической связи между учёным и некоторыми элементами изучаемого им естественного класса, устанавливается в ходе экспериментального поиска физического референта для термина, введённого при описании идеальной теоретической модели. Демонстрация существования этого референта осуществляется через его локализацию в пространственно-временной системе координат и через побуждение его к проявлению каузальных способностей. Согласно Харре, обеспеченная таким образом референция не зависит от истинности описаний, направлявших поиск соответствующего сущего, поскольку вполне возможно, что дальнейшее «исследование его природы заставит нас отвергнуть все без исключения положения, которые мы когда-то считали истинными в отношении него, кроме того, что оно существует и его природа обеспечивает ему место в некоторой координатной сетке» [Harré 1986, p. 66]. Более того, референция как таковая практически не зависит от истины, ибо объекты, открытые в ходе материальной практики, не могут исчезнуть, хотя наши представления о них будут меняться.

Многие критики усмотрели в реализме референции и реализме сущностей «половинчатую» и «непоследовательную» позицию, поскольку нельзя утверждать, скажем, реального существования электронов как неотъемлемого элемента строения вселенной, не утверждая при этом, что они обладают некоторыми из свойств, приписываемых им научными теориями. Теоретические описания предоставляют экспериментаторам необходимые критерии идентификации и распознавания ненаблюдаемых объектов; более того, чтобы эффективно манипулировать этими объектами и использовать их каузальные возможности, учёные должны знать их свойства и законы, которым подчиняется их поведение. Поэтому референция теоретических терминов всегда связана с тем или иным описанием обозначаемых ими объектов, которое признаётся истинным, хотя и не исключается возможность его пересмотра.

Ещё один британский философ науки Дж. Уоррол, выдвинувший концепцию «структурного реализма», не отвергает полностью когнитивного статуса истины, но налагает жёсткие ограничения на понятие теоретической истины. С его точки зрения, единственными реалистически интерпретируемыми элементами теорий являются математические формализмы, используемые для выражения научных законов. Уоррол ссылается на слова Анри Пуанкаре о том, что природа скрывает от наших глаз «реальные объекты», поэтому, считает он, «подлинные отношения между этими реальными объектами являются единственной реальностью, которой мы можем достичь» [Worral, 1989, p. 101]. Стало быть, только математическая структура теории (наряду с эмпирическими законами) сохраняется при смене теорий, ибо, как свидетельствует «пессимистическая индукция» Лаудана, развитие науки характеризуется радикальной прерывностью на уровне теоретического содержания. Уоррол ссылается на тот исторический факт, что математические уравнения старой теории часто сохраняются в сменившей её новой теории или в прежнем виде, или как предельные выражения других уравнений, но при этом радикально меняется физическая интерпретация математических символов, входящих в эти уравнения, т.е. хотя математическая форма многих законов остаётся прежней, их содержание меняется. Так, в теории электромагнитного поля Максвелла были сохранены законы оптики Френеля, хотя природа света получила совершенно иное истолкование: для Френеля световые волны были механическими возмущениями среды или эфира, а для Максвелла они представляли собой колебания в электромагнитном поле. Поскольку одной и той же математической структуре могут удовлетворять различные онтологии, связанные с различными теоретическими интерпретациями, безосновательно считать одну из них правильной или истинной. В этом смысле структурный реализм накладывает эпистемические ограничения на то, что может быть познано наукой: по словам Уоррола, «ошибочно думать, будто мы вообще можем "понять" природу базисного строения вселенной» [Worral, 1989, p. 122], однако мы можем что-то узнать о структуре ненаблюдаемого мира, поскольку она отображается в математической структуре наших теорий. Многие критики сочли, что этот вывод Уоррола опирается на неоправданное противопоставление природы и структуры объекта. Когда учёные говорят о природе теоретического объекта, они обычно имеют в виду, что он является определённым каузальным фактором, обладает совокупностью свойств и отношений и его поведение подчиняется определённым законам, выражаемым некоторым множеством уравнений; иными словами, они наделяют этот каузальный фактор определённой каузальной структурой. Говорить же о «природе» теоретического объекта сверх и помимо этого структурного (физико-математического) описания, считают критики, у нас нет оснований.

Скептическое отношение к истине свойственно и американскому философу А. Файну, который стремится занять нейтральную позицию в споре между научными реалистами и их противниками, определяя её как «естественную онтологическую установку» (NOA). Научный реализм и противоположные ему концепции он считает «чужеродными дополнениями» к науке. Файн предлагает философам подавлять в себе желание задавать вопросы о внешнем мире или об истине, поскольку мы не располагаем никакими ресурсами, чтобы разрешить эти вопросы. Свою позицию Файн характеризует как «упорное нежелание расширять понятие истины, предлагая некоторую теорию или анализ (или даже метафорическую картину)» [Fine, 1986, p. 133]. В науке уже используется определённое понятие истины, которое реалисты и антиреалисты пытаются «раздуть»: первые расширяют его во «внешнем направлении», объявляя научные истины истинами о независимом от сознания мире, а вторые добавляют в него «внутреннее измерение», связывая его с эпистемическими способностями и возможностями человека. Однако все эти попытки являются излишними, и нужно смириться с тем, что всё, что может быть сказано об истине, уже отражено в том понятии, которое используется в науке. Характеризуя это понятие, Файн указывает, что в нём истина понимается в «обычном референциальном смысле»: предложение является истинным, если и только если сущности, о которых в нём говорится, находятся в отношении, на которое ссылается это предложение. Это означает, что используемое в науке понятие истины опирается на стандартный критерий онтологических обязательств: тот, кто принимает предложение как истинное, обязан признать «существование индивидуальных объектов, свойств, отношений, процессов и т.п., на которые ссылаются истинные научные предложения» [Fine, 1986, p. 130]. Как отмечают многие исследователи, в позиции Файна есть явная непоследовательность: с одной стороны, иногда он высказывается как реалист, а с другой стороны, отвергая «все интерпретации, трактовки, картины истины», он, по сути, подписывается под «минималистской» или «дефляционной» теорией истины7, отвергающей какие-либо онтологические «предпосылки» этого понятия. А некоторые авторы совершенно справедливо усмотрели в позиции Файна «проявление философского отчаяния» [Niiniluoto, 1999, p. 19].

Хотя авторы реализма сущностей, структурного реализма и естественной онтологической установки стремятся найти некоторое «промежуточное» — между научным реализмом и инструментализмом — решение вопроса о том, обладают ли теоретические положения истинностным значением, они сохраняют верность онтологическому тезису научного реализма. Куда более радикальные разногласия имеют место между научными реалистами и теми философами, которые предложили заменить корреспондентное понятие истины некоторым его эпистемическим «суррогатом» — оправданной утверждаемостью, когерентностью, рациональной приемлемостью, эмпирической адекватностью, практической успешностью и т.п. Как правило, эти философы не считают себя реалистами и таковыми не являются. Исключение составляет Патнэм, попытавшийся сформулировать концепцию внутреннего реализма, в которой истина истолкована как идеальная рациональная приемлемость, и его последователи, предложившие иные варианты внутреннего реализма (Р. Туомела, Б. Эллис и др.). Патнэмом двигало желание создать теорию, которая, с одной стороны, сохраняла бы наши реалистические интуиции, а с другой, учитывала бы достигнутый в конце XX в. уровень философского осмысления ключевых проблем человеческого бытия и познания, однако, как мы видели в предыдущей главе, его вариант «неметафизического» реализма столкнулся с не менее серьёзными проблемами, чем беспощадно критикуемый им метафизический реализм. Главная из этих проблем — релятивизм, защититься от которого Патнэм попытался с помощью введённого им понятия эпистемически идеальных условий, но это лишь внесло несогласованность в его теорию.

Итак, под напором яростных атак на корреспондентную теорию истины лагерь научных реалистов раскололся, и многие покинули его в поисках более адекватного понимания научного познания. Вместе с тем остались философы (М. Девитт, Д. Папино, Р. Миллер и др.), которые считают неприемлемым усовершенствование «реализма» путём отказа от понимания истины как соответствия реальности. Хотя у кого-то возникает желание обвинить их в «твердолобости» и «упрямом» нежелании признавать очевидную несостоятельность корреспондентной теории истины, нельзя не отметить стремления нынешних научных реалистов учесть «уроки» критики, отказавшись от упрощённых схем в трактовке истины и в объяснении её роли в научном познании. Аргументы, выдвинутые против научного реализма в прежних баталиях, были подвергнуты скрупулёзному анализу с тем, чтобы показать, что они не ведут к тем разрушительным для него выводам, которые из них обычно делают.

Так, чтобы защитить свою позицию от «пессимистической индукции» Лаудана, сегодняшние научные реалисты обращаются к истории науки (см., напр.: [Psillos, 1999]) в подтверждение того, что индуктивный базис, на который опирается этот аргумент, недостаточно велик и репрезентативен, чтобы подорвать веру в приблизительную истинность современных теорий. На конкретных примерах они показывают, что теоретические законы и каузальные механизмы, ответственные за успешность прошлых теорий, часто сохраняются в новых научных теориях. Ведь имеется немало теоретических объектов, каузальных механизмов и законов, постулируемых прошлыми теориями, — таких как атом, ген, кинетическая энергия, химическая связь, электромагнитное поле и т.п., — которые пережили ряд революций и сохранились в теориях и сегодня. Это означает, что эмпирическую успешность научной теории не следует воспринимать как нечто такое, что свидетельствует о приблизительной истинности всех без исключения положений, утверждаемых этой теорией. В составе любой эмпирически успешной теории есть как приблизительно истинные, так и ложные положения; когда теория отбрасывается, её теоретические конституэнты не отвергаются en bloc (франц. — все вместе). Некоторые из них сохраняются в последующих теориях, и, как правило, ими оказываются те теоретические конституэнты, которые были ответственны за эмпирический успех прежних теорий. Это обстоятельство, считают научные реалисты, позволяет сохранить эпистемический оптимизм в отношении приблизительной истинности теперешних теорий.

Что касается тезиса недоопределённости теорий эмпирическими данными, то научные реалисты признают сегодня, что этот тезис указывает на важную особенность эпистемической ситуации, в которой осуществляется научная деятельность. Эта особенность состоит в том, что, как правило, существует определённый «зазор» между имеющейся совокупностью эмпирических данных и теорией (или гипотезой), разработанной для их объяснения. С одной стороны, в любой данный момент времени в распоряжении учёных находится конечная совокупность данных, которая не позволяет сделать достоверного и единственного вывода в пользу объясняющей эти данные гипотезы. С другой стороны, это означает, что могут существовать альтернативные теоретические построения для их объяснения. Вместе с тем без этой эпистемической особенности научная деятельность превратилась бы в рутинное предприятие, лишённое драматизма и не требующее напряжённых интеллектуальных поисков, никогда не застрахованных от ошибок. Но критики научного реализма делают из тезиса недоопределённости теорий эмпирическими данными более радикальные выводы, поскольку истолковывают его, опираясь на слишком упрощённую модель выбора теории.

Во-первых, в этой модели неявно предполагается, что сравниваемые теории соотносятся с одной и той же совокупностью эмпирических данных, выраженных, стало быть, на некотором нейтральном языке наблюдения, и, более того, имеют одни и те же логические отношения (выведения и подтверждения) с эмпирическими предложениями. Именно на этом основании делается вывод о том, что эти теории одинаково хорошо подтверждаются указанными эмпирическими данными. Опираясь на новейшие исследования по теории подтверждения, научные реалисты демонстрируют неправомерность подобного вывода8, а также отмечают, что факт теоретической нагруженности данных наблюдения свидетельствует о невозможности проведения чёткого и контекстуально независимого различия между эмпирическим и неэмпирическим, на которое опирается тезис о недоопределённости теорий эмпирическими данными.

Во-вторых, критики научного реализма ставят под сомнение надёжность абдуктивных выводов, или выводов к наилучшему объяснению, используемых при переходе от некоторой совокупности эмпирических данных к объясняющей их гипотезе. Эти выводы, подобно индукции, носят правдоподобный, или вероятностный, характер и являются «амплиативными», т.е. расширяющими наше знание. И хотя в отношении индукции критики реализма в науке сегодня уже не являются скептиками (они, в частности, признают, что индукция надёжно работает применительно к наблюдаемым явлениям), абдуктивным выводам они отказывают в надёжности на том основании, что эти выводы выходят за рамки наблюдаемого и постулируют ненаблюдаемые объекты и процессы, хотя это же в каком-то смысле делает и индукция. Тем самым изначально ставится под сомнение возможность теоретического знания в науке.

В-третьих, в тезисе о недоопределённости теорий эмпирическими данными предполагается, что единственным эпистемическим основанием для принятия научной теории является её эмпирическая адекватность (подтверждаемость эмпирическими данными), тогда как другие соображения, которыми учёные руководствуются при выборе среди конкурирующих теорий (простота, полнота, отсутствие ad hoc средств, возможности объяснения, способность давать новые предсказания, согласованность теории с другими принятыми теориями и т.п.), не будучи связанными с подтверждением, получают статус «прагматических». Отстаивая более сложное и усовершенствованное понятие подтверждения, научные реалисты подчёркивают связь указанных соображений с процессом подтверждения теорий, благодаря которой их можно трактовать не как прагматические критерии, а как «симптомы» или «индикаторы» истинности теории. Учитывая это обстоятельство, эмпирическую эквивалентность теорий вовсе не следует воспринимать как свидетельство их эпистемической неразличимости9.

Согласно научным реалистам, и теоретическая нагруженность научных фактов не может служить аргументом против возможности объективной эмпирической проверки теорий, поскольку при такой проверке теоретическая интерпретация результатов наблюдения и эксперимента, как правило, формируется на основе других теорий, отличных от проверяемой, а стало быть, эспериментальное начало в науке имеет определённую независимость10.

Если перечисленные контраргументы научных реалистов призваны показать, что научные теории могут оцениваться как истинные или ложные, то остаётся ещё вопрос о том, насколько правомерно трактовать истину как соответствие реальности. Идея соответствия, по мнению многих её сторонников, перестаёт быть таинственной и непостижимой, когда мы рассматриваем понятие истины не изолированно, а в тесном взаимодействии с другими аспектами научной деятельности (механизмами подтверждения и опровержения, процедурами интерпретации, критериями выбора теории и т.п.). В этом случае идею соответствия вполне адекватно выражает теория истины Тарского, дополненная двумя допущениями: 1) если высказывание истинно, то существует нечто такое, благодаря чему оно истинно11, и 2) то, что делает высказывание истинным, в конечном счёте зависит от того, каким является мир, и не зависит (онтологически, но не причинно) от наших когнитивных возможностей и эпистемических критериев. По мнению научных реалистов, мы должны принять эти допущения об объективных условиях истинности наших высказываний, поскольку только такие условия могут каузально объяснить, почему успешные действия являются успешными12.

Научные реалисты полагают, что наука способна обладать лишь приблизительной или относительной истиной, но одни из них понимают это в том смысле, что теории являются недостоверными, но вероятно истинными гипотезами, тогда как для других, называющих себя критическими научными реалистами, это означает лишь, что теории являются, скорее, ложными, но правдоподобными гипотезами.

В целом же научный реализм в представлении его нынешних приверженцев — это «широкомасштабный философский пакет» (см.: [Boyd, 1990, p. 355–391]), состоящий из взаимосогласованных и взаимоподдерживаемых философских концепций, в число которых входит и представление о научной истине как приблизительном соответствии научных положений реальности, поэтому защита научного реализма тесно связана с поиском наиболее согласующейся с научной практикой совокупности онтологических, эпистемологических, семантических, методологических и этических позиций. При такой стратегии защиты главный довод в пользу корреспондентной теории истины состоит в том, что отказ от неё ведёт к искажённому изображению как научной деятельности в целом, так и отдельных её компонентов.

Как мы видим, реализм сегодня сохраняет определённые позиции в философии науки; споры между его сторонниками и противниками продолжаются, хотя, возможно, и не с прежним накалом. Вместе с тем нельзя не согласиться с финским философом науки И. Ниинилуото в том, что «два лагеря — реалисты и антиреалисты, разделённые к тому же на несколько "сект", — порождают нескончаемую череду всё более и более усложнённых позиций и техничных аргументов, тогда как базовые проблемы остаются нерешёнными. Но поскольку мы занимаемся философией, никакого окончательного согласия ожидать и нельзя, ибо спор о реализме есть один из её "вечных вопросов"» [Niiniluoto, 1999, p. 5]. Однако мы предприняли это краткое изложение дискуссии между научными реалистами и их противниками, чтобы понять, какое место занимает в ней аналитический реализм. Настало время подвести итоги по данному вопросу.

С одной стороны, следует отметить, что среди теперешних защитников научного реализма трудно найти тех, кто твёрдо убеждён в том, что семантические исследования должны предшествовать и служить основой для онтологических выводов, кто, иначе говоря, является приверженцем аналитического реализма. По сути, этот подход отвергают сторонники «реализма сущностей», делающие упор в своём обосновании реализма на материальной экспериментальной практике в науке. Сходной позиции придерживается и австралийский философ М. Девитт, который, однако, не считает нужным отрицать роль истины в научном познании. В своей известной книге «Реализм и истина» (1991) он отстаивает ту точку зрения, что онтологический вопрос реализма должен быть решён до эпистемического или семантического вопроса: поступая иначе, семантические реалисты «ставят телегу впереди лошади». Главный тезис Девитта состоит в том, что позицию в отношении истины следует отделять от онтологического реализма, ибо «никакое учение об истине не является конституирующим для реализма: нет никакого логического следования одного учения из другого» [Devitt, 1991, p. 5]. Другие научные реалисты высказываются по этому поводу не так категорично; например, по мнению Ниинилуото, «очень сомнительно, чтобы изучение языка и значения как таковое могло бы разрешить какие-либо метафизические вопросы» [Niiniluoto, 1999, p. 4], однако это не означает, что мы могли бы решить онтологический вопрос прежде любого эпистемического или семантического вопроса или что нам следует избегать «гибридных» учений, поскольку «онтологические вопросы несомненно переплетаются с семантическими и эпистемологическими» [Niiniluoto, 1999, p. 4], а научный реализм, как уже было сказано, для многих его нынешних сторонников представляет собой «широкомасштабный философский пакет», включающий онтологические, семантические, эпистемологические и иные позиции. В результате те философы, которые подходили к обоснованию реального существования объектов, постулируемых научными теориями, с позиций аналитического реализма, или сами, в конечном счёте, перешли в лагерь противников реализма, или были причислены к этому лагерю вопреки их желанию.

С другой стороны, есть немало свидетельств, указывающих на влиятельность семантического подхода к решению онтологических проблем как среди самих научных реалистов, так и среди их противников. Во-первых, в пользу этого говорит тот факт, что проблема истины в рассмотренной нами дискуссии была и остаётся главным пунктом расхождений. Именно по отношению к истине выделяются основные позиции в этой дискуссии, а сама истина, как правило, трактуется в соответствии с теорией Тарского как семантическое понятие. Во-вторых, показательно, что при характеристике научного реализма чаще всего ссылаются на определение, которое было дано Р. Бойдом и которое формулируется в семантических терминах. Так, согласно Бойду, научный реализм представляет собой соединение следующих двух принципов: 1) для терминов зрелой науки характерно то, что они имеют референцию (что-то обозначают); 2) для теорий зрелой науки характерно то, что они являются приблизительно истинными [Boyd, 1983, p. 45–90]. В-третьих, нельзя не учитывать, что и при обосновании, и при опровержении научного реализма, как мы видели на примере Патнэма, одну из ключевых ролей играет теория значения и референции терминов естественных классов, к которым принадлежит подавляющее большинство научных терминов. В заключение нам хотелось бы высказать следующее соображение. На наш взгляд, центральное положение трактовки истины в научном реализме вовсе не случайно, поскольку любой реализм, включая и научный, связан не просто с признанием существования тех или иных объектов или сущностей, а с подчёркиванием объективного характера этого существования. Если что-то существует независимо от нас, то наше знание о нём, которое, безусловно, определяется нашей «эпистемической» ситуацией (используемым языком, концептуальной схемой, особенностями человеческого восприятия, имеющимися инструментами познания и многим другим), должно содержать и нечто такое, что от нас не зависит. Этот аспект объективности нашего знания и призвана отразить трактовка истины. Однако трактовка истины может по-разному или в разной степени воплощать объективность, и соответственно можно говорить и о двух истолкованиях реализма. Научный реализм, в противовес инструментализму, может означать, что научные (прежде всего теоретические) положения обладают истинностным значением, но при этом понятие истины никак не уточняется; указывается только, что оно является трансцендентным или связанным с идеальными эпистемическими условиями, благодаря чему оно и обеспечивает определённую степень объективности. В этом случае мы имеем научный реализм в широком смысле, который представлен в концепции семантического, или аналитического, реализма. Если же в отношении научных положений не просто утверждается, что они обладают истинностным значением, но это приписывание истинностных значений дополняется «реалистическим» истолкованием истины как соответствия реальности, то тогда научный реализм понимается в узком смысле. Именно такой реализм вслед за Патнэмом и другими принято сейчас называть метафизическим. Таким образом, аналитический реализм, по сути, выражает минимальное условие, необходимое для принадлежности той или иной позиции к реализму. Но, как выяснилось, такого минимального условия недостаточно для защиты реализма от его противников, и, видимо, поэтому в наши дни среди научных реалистов остались лишь те, кто, по сути, не видят ничего зазорного в том, чтобы быть метафизическим реалистом.

Литература

    Агацци Э. Реализм в науке и историческая природа научного познания // Вопросы философии. 1980. № 6. С. 136–146.
    Американская философия: введение / пер. с англ.; под общ. ред. А.Т. Марсубяна, Дж. Райдера. М.: Идея-Пресс, 2008.
    Аналитическая философия. М.: Изд-во РУДН, 2006.
    Аналитическая философия в XX веке. Материалы круглого стола // Вопросы философии. 1988. № 8. С. 48–94.
    Аналитическая философия. Избранные тексты. М.: Изд-во МГУ, 1993.
    Аналитическая философия: становление и развитие / сост. А.Ф. Грязнов. М.: ДИК-Прогресс-Традиция, 1998.
    Арутюнова Н.Д. Лингвистические проблемы референции // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XIII. Логика и лингвистика (проблемы референции). М.: Радуга, 1982. С. 5–40.
    Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания // Беркли Дж. Соч. М.: Мысль, 1978.
    Бирюков Б.В. Готлоб Фреге: современный взгляд // Фреге Г. Логика и логическая семантика. Сборник трудов / пер. с нем. Б.В. Бирюкова. М.: Аспект-Пресс, 2000. С. 8–62.
    Боброва Л.А. Фреге или Витгенштейн? О путях развития аналитической философии // Философские идеи Людвига Витгенштейна. М.: Изд-во ИФРАН, 1996. С. 94–108.
    Боррадори Дж. Американский философ. Беседы с Куайном, Дэвидсоном, Патнэмом… / пер. с англ. 2-е изд., испр. М.: ДИК, Гнозис, 1999.
    Витгенштейн Л. Философские исследования // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI. Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. С. 79–128.
    Витгенштейн Л. О достоверности // Вопросы философии. 1991. № 2. С. 67–120.
    Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М.: Гнозис, 1994.
    Витгенштейн Д. Логико-философский трактат. М.: Канон+, 2008.
    Вригт фон Г.Х. Логика и философия в XX веке // Вопросы философии. 1992. № 8. С. 80–91.
    Грайс Г.П. Логика и речевое общение / пер. с англ. В.В. Туровского // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI. Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. С. 217–237.
    Грязнов А.Ф. Концепции аналитического реализма в новейшей британской философии // Вопросы философии. 1983. № 10. С. 128–138.
    Грязнов А.Ф. Как возможна правилообразующая деятельность? // Философские идеи Людвига Витгенштейна / отв. ред. М.С. Козлова. М.: Изд-во ИФРАН, 1996a. С. 25–36.
    Грязнов А.Ф. Феномен аналитической философии в западной культуре XX столетия // Вопросы философии. 1996б. № 4. С. 37–47.
    Грязнов А.Ф. Аналитическая философия. М.: Высшая школа, 2006.
    Гудмен Н., Куайн У.В.О. На пути к конструктивному номинализму / пер. с англ. Е.Е. Ледникова // Гудмен Н. Способы создания миров. М.: Логос, Идея-Пресс, Праксис, 2001. С. 289–317.
    Даммит М. Что такое теория значения / пер. с англ. А.Л. Никифорова, В.Н. Переверзева // Философия. Логика. Язык / сост. и общ. ред. Д.П. Горский, В.В. Петров. М.: Прогресс, 1987. С. 127–212.
    Даммит М. Истина / пер. с англ. О.А. Назаровой // Аналитическая философия: становление и развитие / сост. А.Ф. Грязнов. М.: ДИК; Прогресс-Традиция, 1998. С. 191–212.
    Доброхотов А.Л. Онтология // Новая философская энциклопедия: в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 2001. С. 149–152.
    Дэвидсон Д. Об идее концептуальной схемы / пер. с англ. // Аналитическая философия: избранные тексты / сост. А.Ф. Грязнов. М.: Изд-во МГУ, 1993. С. 144–159.
    Дэвидсон Д. Метод истины в метафизике / пер. с англ. А.Л. Никифорова // Аналитическая философия: становление и развитие / сост. А.Ф. Грязнов. М.: ДИК, Прогресс-Традиция, 1998. С. 278–299.
    Дэвидсон Д. Истина и интерпретация / пер. с англ. М.: Праксис, 2003.
    Журнал «Erkenntnis» («Познание»). Избранное / пер. с нем. А.Л. Никифорова. М.: Изд. дом «Территория будущего»; Идея-Пресс, 2007.
    Карнап Р. Значение и необходимость / пер. с англ. Н.В. Воробьёва. М.: Изд-во иностр. лит., 1959.
    Карнап Р. Преодоление метафизики логическим анализом языка // Аналитическая философия: становление и развитие / сост. А.Ф. Грязнов. М.: ДИК; Прогресс-Традиция, 1998. С. 69–89.
    Карнап Р. Философские основания физики. Введение в философию науки / пер. с англ. Г.И. Рузавина. 3-е изд. М.: КомКнига, 2006.
    Карпович В.Н. Термины в структуре теорий. Логический анализ. Новосибирск: Наука, 1978.
    Козлова М.С. Философия и язык. Критический анализ некоторых тенденций эволюции позитивизма XX века. М.: Мысль, 1972.
    Козлова М.С. Современная лингвистическая философия: проблемы и методы // Проблемы и противоречия буржуазной философии 60–70-х годов. М.: Наука, 1983. С. 160–201.
    Козлова М.С. Идея «языковых игр» // Философские идеи Людвига Витгенштейна/отв. ред. М.С. Козлова. М.: Изд-во ИФРАН, 1996. С. 5–24.
    Козлова М.С. Людвиг Витгенштейн // Философы двадцатого века. Кн. 2. М.: Искусство XXI век, 2004. С. 24–45.
    Куайн У.В.О. Онтологическая относительность // Современная философия науки / сост. А.А. Печенкин. М.: Логос, 1996. С. 40–61.
    Куайн У.В.О. Вещи и их место в теориях / пер. с англ. А.Л. Никифорова // Аналитическая философия: становление и развитие. Антология / сост. А.Ф. Грязнов. М.: ДИК; Прогресс-Традиция, 1998. С. 322–342.
    Куайн У.В.О. Слово и объект / пер. с англ. М.: Логос, Праксис, 2000.
    Кюнг Г. Онтология и логический анализ языка / пер. с нем. А.Л. Никифорова. М.: ДИК, 1999.
    Ладов В.А. Иллюзия значения. Проблема следования правилу в аналитической философии. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2008.
    Лебедев А.В. Аристотель // Новая философская энциклопедия: в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 2000. С. 173–176.
    Лекторский В.А. Концепция онтологической относительности // Проблемы и противоречия буржуазной философии 60–70 годов. М.: Наука, 1983. С. 133–159.
    Логика и онтология / отв. ред. В.В. Целищев. М.: Наука, 1978.
    Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель. М.: Прогресс-культура, 1993.
    Макеева Л.Б. Философия Х. Патнэма. М.: Изд-во ИФРАН, 1996.
    Макеева Л.Б. Семантические идеи Х. Патнэма // История философии. 1997. № 1. С. 121–135.
    Макеева Л.Б. Рудольф Карнап // Философы двадцатого века. Кн. 1. М.: Искусство ХХI век, 2004a. С. 106–120.
    Макеева Л.Б. Хилари Патнэм // Философы двадцатого века. Кн. 2. М.: Искусство XXI век, 2004б. С. 199–222.
    Макеева Л.Б. Язык и реальность // Логос. Философско-литературный журнал. 2006. Т. 57. № 6. С. 3–20.
    Макеева Л.Б. Майкл Даммит о реализме // Историко-философский ежегодник — 2007. М.: Наука, 2008. С. 352–370.
    Макеева Л.Б. Джон Остин // Философы двадцатого века. Кн. 3. М.: Искусство ХХI век, 2009a. С. 177–196.
    Макеева Л.Б. Научный реализм, истина и недоопределённость теорий эмпирическими данными // Логос. 2009б. № 2. С. 24–36.
    Макеева Л.Б. Рассел Бертран // Современная западная философия. Энциклопедический словарь. М.: Культурная революция, 2009в. С. 320–323.
    Мамчур Е.А. Объективность науки и релятивизм. М.: Изд-во ИФРАН, 2004.
    Никифоров А.Л. От формальной логики к истории науки: Критический анализ буржуазной методологии науки. М.: Наука, 1983.
    Никифоров А.Л. Понятие истины в философии науки XX века // Проблема истины в современной западной философии науки. М.: Изд-во ИФАН, 1987. С. 24–33.
    Никоненко С.В. Английская философия XX века. СПб.: Наука, 2003.
    Нири К. Философская мысль Австро-Венгрии / пер. с венгр. М.: Мысль, 1987.
    Новиков П.С. Элементы математической логики. М.: Наука, 1973.
    Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986.
    Огурцов А.П. Философия языка // Новая философская энциклопедия: в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 2001. С. 238–240.
    Остин Дж. Слово как действие / пер. с англ. А.А. Медниковой // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. С. 22–129.
    Остин Дж. Избранное / пер. с англ. М.: ДИК; Идея-Пресс, 1999.
    Остин Дж. Три способа разлить чернила: пер. с англ. СПб.: Алетейя, 2006.
    Павиленис Р.И. Проблема смысла. Современный логико-философский анализ языка. М.: Мысль, 1983.
    Панченко Т.Н. Дескриптивная метафизика Стросона // Вопросы философии. 1979. № 11. С. 158–167.
    Панченко Т.Н. Стросон и Витгенштейн. Анализ как выявление формальной структуры неформального языка и анализ как терапия // Философские идеи Людвига Витгенштейна / отв. ред. М.С. Козлова. М.: Изд-во ИФРАН, 1996. С. 67–82.
    Пассмор Дж. Сто лет философии / пер. с англ. А.М. Руткевича и др. М.: Прогресс-Традиция, 1998.
    Пассмор Дж. Современные философы / пер. с англ. Л.Б. Макеевой. М.: Идея-Пресс, 2002.
    Патнэм Х. Значение и референция / пер. с англ. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XIII. Логика и лингвистика (проблемы референции). М.: Радуга, 1982. С. 377–390.
    Патнэм Х. Значение значения // Патнэм Х. Философия сознания / пер. с англ. М.: ДИК, 1999. С. 164–235.
    Петров В.В. Проблема указания в языке науки. Новосибирск: Наука, 1977.
    Петров В.В. Концепция языка Куайна // Логика и онтология / отв. ред. В.В. Целищев. М.: Наука, 1978. С. 74–93.
    Петров В.В. Структуры значения: Логический анализ. Новосибирск: Наука, 1979.
    Петров В.В. Философские аспекты референции // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XIII. Логика и лингвистика (проблемы референции). М.: Радуга, 1982. С. 406–414.
    Пикок К. Теория значения в аналитической философии / пер. с англ. // Логика, онтология, язык / сост. В.А. Суровцев. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2006. С. 136–157.
    Поппер К.Р. Логика и рост научного знания: Избранные работы / пер. с англ. М.: Прогресс, 1983.
    Поппер К.Р. Предположения и опровержения: рост научного знания / пер. с англ. М.: Ермак, 2004.
    Порус В.Н. «Научный реализм» и научное знание // Философские науки. 1984a. № 6. С. 95–103.
    Порус В.Н. «Научный реализм» и развитие научного знания // «Научный реализм» и проблемы эволюции научного знания. М.: Изд-во ИФАН, 1984б. С. 1–33.
    Порус В.Н. Дискуссии по проблемам «научного реализма» в западной философии науки // Философия и научное познание. М.: Изд-во ИФАН, 1986. С. 22–66.
    Порус В.Н. Спор об истине («научный реализм» против инструментализма) // Проблема истины в современной западной философии науки. М.: Изд-во ИФАН, 1987. С. 7–23.
    Рассел Б. Дескрипции / пер. с англ. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. ХIII. Логика и лингвистика (проблемы референции). М.: Радуга, 1982. С. 41–54.
    Рассел Б. Логический атомизм / пер. с англ. Г.И. Рузавина // Аналитическая философия: становление и развитие. Антология / сост. А.Ф. Грязнов. М.: ДИК; Прогресс-Традиция, 1998. С. 17–37.
    Рассел Б. Философия логического атомизма / пер. с англ. В.А. Суровцева. Томск: Водолей, 1999.
    Рассел Б. Язык и метафизика // Рассел Б. Исследование значения и истины / пер. с англ. Е.Е. Ледникова. М.: ДИК, 1999.
    Рассел Б. Проблемы философии // Джеймс У. Введение в философию. Рассел Б. Проблемы философии. М.: Республика, 2000. С. 153–279.
    Решер Н. Взлёт и падение аналитической философии / пер. с англ. А.В. Пономаревой // Аналитическая философия: становление и развитие / сост. А.Ф. Грязнов. М.: ДИК; Прогресс-Традиция, 1998. С. 454–465.
    Смирнова Е.Д. Основы логической семантики. М.: Высшая школа, 1990.
    Смирнова Е.Д. «Строительные леса» мира и логика (логико-семантический анализ Трактата Витгенштейна) // Философские идеи Людвига Витгенштейна / отв. ред. М.С. Козлова. М.: Изд-во ИФРАН, 1996. С. 83–93.
    Смирнова Е.Д., Таванец П.В. Семантика в логике // Логическая семантика и модальная логика. М.: Наука, 1967. С. 3–53.
    Сокулер З.А. Проблема обоснования знания: гносеологические концепции Л. Витгенштейна и К. Поппера. М.: Мысль, 1988a.
    Сокулер З.А. Проблема «следования правилу» в творчестве Витгенштейна и её интерпретации // Современная аналитическая философия. Вып. 1. М.: ИНИОН, 1988б. С. 127–155.
    Сокулер З.А. Людвиг Витгенштейн и его место в философии XX века. Долгопрудный: Аллегро-пресс, 1994.
    Сокулер З.А. Проблема «следования правилу» в философии Людвига Витгенштейна и её значение для современной философии математики // Философские идеи Людвига Витгенштейна / отв. ред. М.С. Козлова. М.: Изд-во ИФРАН, 1996. С. 37–53.
    Страуд Б. Аналитическая философия и метафизика / пер. с англ. // Аналитическая философия: становление и развитие (антология). М.: ДИК; Прогресс-Традиция, 1998. С. 510–525.
    Стросон П.Ф. О референции / пер. с англ. Л.Б. Лебедевой // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. III. Логика и лингвистика (проблемы референции). М.: Радуга, 1982a. С. 55–86.
    Стросон П. Идентифицирующая референция и истинностное значение / пер. с англ. Г.Е. Крейдлина // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XIII. Логика и лингвистика (проблемы референции). М.: Радуга, 1982b. С. 109–133.
    Стросон П.Ф. Грамматика и философия / пер. с англ. Н.Н. Перцовой // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVIII. Логический анализ естественного языка. М.: Прогресс, 1986. С. 160–172.
    Тарский А. Семантическая концепция истины и основания семантики / пер. с англ. А.Л. Никифорова // Аналитическая философия: становление и развитие / сост. А.Ф. Грязнов. М.: ДИК; Прогресс-Традиция, 1998. С. 90–129.
    Тондл Л. Проблемы семантики. М.: Прогресс, 1975.
    Философия. Логика. Язык / пер. с англ.; сост. и общ. ред. Д.П. Горского, В.В. Петрова. М.: Прогресс, 1987.
    Философия и естествознание. Журнал «Erkenntnis» («Познание»). Избранное. М.: Идея-Пресс, Канон+, 2010.
    Фреге Г. Логика и логическая семантика / пер. с нем. Б.В. Бирюкова. М.: Аспект-Пресс, 2000. С. 326–342.
    Хилл Т.И. Современные теории познания / пер. с англ. М.: Прогресс, 1965.
    Хинтикка Я. Проблема истины в современной философии // Вопросы философии. 1996. № 9. С. 46–58.
    Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии. М.: Высшая школа, 1981.
    Юлина Н.С. Постпозитивизм и «новая метафизика» // Вопросы философии. 1974. № 1. С. 139–148.
    Юлина Н.С. Проблема метафизики в американской философии XX века: Критический очерк эмпирико-позитивистских течений. М.: Наука, 1978.
    Юлина Н.С. Проблемы сознания и реальности в физикалистском материализме и биологицистской концепции К. Поппера // Проблемы и противоречия буржуазной философии 60–70-х годов XX века. М.: Наука, 1983. С. 87–132.
    Юлина Н.С. Очерки по философии в США: XX век. М.: Эдиториал УРСС, 1999.
    Юлина Н.С. Философская мысль в США. XX век. М.: Канон+, 2010.
    Язык и наука конца 20 века / под общ. ред. Ю.С. Степанова. М.: Институт языкознания РАН, 1995.

    Armstrong D.M. A Theory of Universals: Universals and Scientific Realism. Cambridge: Camb. Univ. Press, 1978.
    Austin J. Philosophical Papers. Oхford: Oхford Univ. Press, 1961.
    Ayer A.J. The Central Questions of Philosophy. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1973.
    Ayer A.J. Philosophy in the Twentieth Century. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1982.
    Bach K. Thought and Reference. Oхford: Clarendon Press, 1987.
    Benardete J.A. Metaphysics. The Logical Approach. Oхford: Oхford Univ. Press, 1989.
    Bird G. Carnap and Quine: Internal and Eхternal Questions // Erkenntnis. 1995. Vol. 42. P. 41–64.
    Boyd R. On the Current Status of the Issue of Scientific Realism // Erkenntnis. 1983.Vol. 19. P. 45–90.
    Boyd R. Realism, Approхimate Truth, and Philosophical Method // Scientific Theories / ed. by C.W. Savage. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press, 1990. P. 355–391.
    Brown J.R. The Miracle of Science // The Philosophical Quarterly. 1982. Vol. 32. No. 128. P. 232–244.
    Carnap R. Logical Syntaх of Language. L.: Routledge & Kegan Paul, 1937.
    Carnap R. Introduction to Semantics. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1942.
    Carnap R. The Elimination of Metaphysics through Logical Analysis of Language // Logical Positivism / ed. by A.J. Ayer. Glencoe (Ill.): The Free Press, 1959.
    Carnap R. Intellectual Autobiography // The Philosophy of Rudolf Carnap / ed. by PA. Schilpp. La Salle (Ill.): Open Court, 1963a. P. 3–84.
    Carnap R. Replies and Systematic Eхpositions // The Philosophy of Rudolf Carnap / ed. by PA. Schilpp. La Salle (Ill.): Open Court, 1963b. P. 859–1013.
    Cartwright N. How the Laws of Physics Lie. Oхford: Oхford Univ. Press, 1983.
    Cartwright R.L. Ontology and the Theory of Meaning // Philosophy of Science. 1954. Vol. 21. P. 316–325.
    Cohen L.J. The Dialogue of Reason: An Analysis of Analytical Philosophy. Oхford: Clarendon Press, 1986.
    Churchland P. Neurophilosophy. Cambridge (Mass.): MIT Press, 1986.
    Davidson D. Essays on Actions and Events. Oхford: Oхford Univ. Press, 1980a.
    Davidson D. Reality without Reference // Reference, Truth and Reality. Essays on the Philosophy of Language / ed. by M. Platts. L.: Routledge & Kegan Paul, 1980b. P. 131–140.
    Davidson D. Inquiries into Truth and Interpretation. Oхford: Oхford Univ. Press, 1984.
    Davidson D. A Nice Derangement of Epitaphs // Truth and Interpretation: Perspectives on the Philosophy of Donald Davidson / ed. by E. LePore, B. McLaughlin. Oхford: Basil Blackwell, 1986. P. 43–446.
    Davidson D. The Structure and Content of Truth // Journal of Philosophy. 1990. Vol. 87. Р. 279–328.
    Davidson D. The Social Aspect of Language // The Philosophy of Michael Dummett/ ed. by В. McGuinness. Dordrecht: Kluwer, 1994. P. 1–16.
    Davidson D. The Folly of Trying to Define Truth // The Journal of Philosophy. 1996. Vol. 93. P. 263–278.
    Davidson D. Subjective, Intersubjective, Objective. Oхford: Clarendon Press, 2001.
    Devitt M. Designation. N.Y.: Columbia Univ. Press, 1981.
    Devitt M. Realism and Truth / 2nd rev. ed. Oхford: Basil Blackwell, 1991.
    Devitt M., Sterelny K. Language and Reality. Cambridge (Mass.): The MIT Press, 1987.
    Dilman I. Eхistence and Theory: Quine’s Conception of Reality // Wittgenstein and Quine / ed. by R.L. Arrington, H.-J. Glock. L.: Routledge, 1996. P. 173–195.
    Dummett M. What is a Theory of Meaning? // Truth and Meaning. Essays in Semantics / ed. by G. Evans, J. McDowell. Oхford: Clarendon Press, 1976. P. 67–137.
    Dummett M. Truth and Other Enigmas. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1978.
    Dummett M. Common Sense and Physics // Perception and Identity: Essays Presented to A.J. Ayer / ed. by G. F. Macdonald. L.: Routledge & Kegan Paul, 1979. P. 1–40.
    Dummett M. The Logical Basis of Metaphysics. Cambridge (Mass.): Harvard Univ Press, 1991.
    Dummett M. Origins of Analytical Philosophy. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1994.
    Dummett M. The Seas of Language. Oхford: Oхford Univ. Press, 1996.
    Dummett M. Thought and Reality. Oхford: Clarendon Press, 2006.
    Feigl H. Eхistential Hypotheses: Realistic versus Phenomenalistic Interpretations // Philosophy of Science. 1950. Vol. 17. P. 35–62.
    Field H. Tarski’s Theory of Truth // Journal of Philosophy. 1972. Vol. 69. No. 13. P. 347–375.
    Fine A. The Natural Ontological Attitude // Scientific Realism / ed. by J. Leplin. Berkeley and Los Angeles: Univ. of California Press, 1984. P. 83–107. Fine A. The Shaky Game: Einstein, Realism, and the Quantum Theory. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1986.
    Frege G. Grundlagen der Arithmetik. Eine logisch mathematische Untersuchung?ber den Begriff der Zahl. Breslau: W Koebner, 1884.
    Frege G. Grundgesetze der Arithmetik. Bd. 1. Jena: H. Pohle, 1893.
    Frege G. The Foundations of Arithmetic / transl. by J.L. Austin. Oхford: Basil Blackwell, 1950.
    Geach P. Wittgenstein’s Operator N // Analysis. 1981. Vol. 41. P. 168–171.
    Gibson R.F. Quine and Davidson: Two Naturalized Epistemologists // Inquiry. 1994. Vol. 37. P. 449–463.
    Glock H.-J. Quine and Davidson on Language, Thought and Reality. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2003.
    Goodman N., Quine W.V. Steps Towards a Constructive Nominalism // Journal of Symbolic Logic. 1947. Vol. 12. P. 97–122.
    Grayling A.C. An Introduction to Philosophical Logic. Susseх: The Harvester Press, 1982.
    Grice P. Utterer’s Meaning, Sentence Meaning, and Word-Meaning // Foundations of Language. 1968. Vol. 4. P. 225–242.
    Hacker P.M.S. Davidson on the Ontology and Logical Form of Belief // Philosophy. 1998. Vol. 73. P. 81–96.
    Hacking I. Why does Language Matter to Philosophy? Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1975.
    Hacking I. Representing and Intervening: Introductory Topics in the Philosophy of Natural Sciences. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1983.
    Harré R. Varieties of Realism: A Rationale for the Natural Sciences. Oхford; N.Y.: Blackwell, 1986.
    Hesse M. Truth and Growth of Knowledge // PSA 1976 / ed. by F. Suppe, P.D. Asquith. Vol. 2. East Lansing: Philosophy of Science Association, 1976. P. 261–280.
    Hochberg H. Logic, Ontology, and Language. Essays on Truth and Reality. M?nchen; Wen: Philosophia Verlag, 1984.
    Horwitch P. Three Forms of Realism // Synthese. 1982. Vol. 51. No. 2. P. 181–202.
    Howson C., Urbach P. Scientific Reasoning. The Bayesian Approach / 3rd ed. Chicago: Open Court, 2006.
    Hylton H. Russell, Idealism and the Emergence of Analytic Philosophy. Oхford: Clarendon Press, 1992.
    Hylton H. Quine on Reference and Ontology // The Cambridge Companion to Quine / ed. by R Gibson. Camridge: Cambridge Univ. Press, 2004. P. 115–150.
    Isaacson D. Quine and Logical Positivism // The Cambridge Companion to Quine / ed. by R. Gibson. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2004. P. 214–269.
    Kirkham R.L. Theories of Truth. A Critical Introduction. Cambridge (Mass.): The MIT Press, 1995.
    Language, Truth and Ontology / ed. by K. Mulligan. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1992.
    Laudan L. Science and Values. Berkeley: Univ. of California Press, 1984.
    Laudan L. Demystifying Underdetermination // Scientific Theories / ed. By C.W. Savage. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press, 1990. P. 267–297.
    Laudan L. Beyond Positivism and Relativism. Boulder: Westview Press, 1996.
    Lewis D. Putnam’s Paradoх // Australasian Journal of Philosophy. 1984. Vol. 62. No. 3. P. 221–236.
    Lewis D. Languages and Language // The Philosophy of Language / ed. by A.P. Martinich. N.Y; Oхford: Oхford Univ. Press, 1985. P. 381–400.
    The Linguistic Turn: Recent Essays in Philosophical Method / ed. by R. Rorty Chicago: The Univ. of Chicago Press, 1967.
    Louх M.J. Realism and Anti-Realism: Dummett’s Challenge // The Oхford Handbook of Metaphysics / ed. by M.J. Louх, D.W. Zimmerman. Oхford: Oхford Univ. Press, 2005. P. 633–664.
    Mackinnon E. Scientific Realism: The New Debates // The Philosophy of Science. 1979. Vol. 46. No. 46. P. 501–532.
    Maхwell G. The Ontological Status of Theoretical Terms // Minnesota Studies on the Philosophy of Science. Vol. 3. / ed. by H. Feigl, G. Maхwell. Minneapolis: Minnesota Univ. Press, 1962. P. 3–27.
    McDowell J. Meaning, Knowledge, and Reality. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1998.
    McMullin E. The Inference that Makes Science. Milwaukee: Marquette Univ. Press, 1992.
    Miller D. Popper’s Qualitative Theory of Verisimilitude // British Journal for the Philosophy of Science. 1974. Vol. 25. P. 166–177.
    Munitz M.K. Eхistence and Logic. N.Y: New York Univ. Press, 1974.
    Munitz M.K. Contemporary Analytic Philosophy. N.Y.: Macmillian Publishing CO., 1981.
    Musgrave A. Constructive Empiricism versus Scientific Realism // The Philosophical Quarterly. 1982. Vol. 32. No. 128. P. 262–271.
    Nagel T. The View from Nowhere. N.Y.: Oхford Univ. Press, 1986.
    Nelson R.J. Naming and Reference: The Link of Word to Object. L.; N.Y.: Routledge, 1992.
    Nerlich G. The Present State of Realism // The Philosophical Quarterly. 1982. Vol. 32. No. 128. P. 272–279.
    Niiniluoto I. Critical Scientific Realism. Oхford: Oхford Univ. Press, 1999.
    O’Connor D. The Correspondence Theory of Truth. L.: Hutchinson, 1975.
    The Philosophy of Donald Davidson / ed. by L.E. Hahn. La Salle (Ill.): Open Court, 1999.
    The Philosophy of WV Quine / ed. by L.E. Hahn, PA. Schillp. La Salle (Ill.): Open Court, 1986.
    Popper K.R. Realism and the Aim of Science. From the Postscript to «The Logic of Scientific Discovery» / ed. by W.W. Bartley L.: Hutchinson, 1983.
    Prawitz D. Dummett on a Theory of Meaning and Its Impact on Logic // Michael Dummett: Contributions to Philosophy / ed. by B.M. Taylor. Dordrecht: Martinus Nijhoff Publishers, 1987. P. 117–165.
    Psillos S. Scientific Realism. How Science Tracks Truth. L.: Routledge, 1999.
    Putnam H. Mathematics, Matter and Method. Philosophical Papers. Vol. 1. 2nd ed. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1975a.
    Putnam H. Mind, Language and Reality. Philosophical Papers. Vol. 2. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1975b.
    Putnam H. Meaning and the Moral Sciences. L.: Routledge & Kegan Paul, 1978.
    Putnam H. Reference and Understanding // Meaning and Use / ed. by A. Margalit. Dordrecht: D. Reidel Publishing Co., 1979. P. 199–217.
    Putnam H. Reason, Truth and History. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1981.
    Putnam H. Three Kinds of Scientific Realism // Philosophical Quarterly. 1982a. Vol. 32. No. 128. P. 195–200.
    Putnam H. Why Realism Can’t Be Naturalized // Synthese. 1982b. Vol. 52. No. 1. P. 3–24.
    Putnam H. Why There Isn’t a Ready-Made World? // Synthese. 1982 c . Vol. 51. No. 2. P. 141–168.
    Putnam H. Realism and Reason. Philosophical Papers. Vol. 3. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1983.
    Putnam H. The Many Faces of Realism. La Salle (Ill.): Open Court, 1987.
    Putnam H. Representation and Reality. Cambridge (Mass.): MIT Press, 1989.
    Putnam H. Realism with a Human Face. Cambridge: Harvard Univ. Press, 1990.
    Putnam H. Sense, Nonsense, and the Senses: An Inquiry into Powers of the Human Mind // Journal of Philosophy. 1994. Vol. 91. No. 9. P. 445–517.
    Quine W.V. Word and Object. Cambridge (Mass.): MIT Press, 1960.
    Quine W.V. Ontological Relativity and Other Essays. N.Y.: Columbia Univ. Press, 1969.
    Quine W.V. Eхistence // Physics, Logic and History / ed. by W Yougrau N.Y.: Plenum Press, 1970a. P. 89–103.
    Quine W.V. Philosophy of Logic. Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1970b.
    Quine W.V. Roots of Reference. La Salle (Ill.): Open Court, 1974.
    Quine W.V. Mind and Verbal Dispositions // Mind and Language / ed. by S. Guttenplan. Oхford: Clarendon Press, 1975a. P. 83–95.
    Quine W.V. On Empirically Equivalent Systems of the World // Erkenntnis. 1975b. Vol. 9. P. 313–328.
    Quine W.V. The Ways of Paradoх and Other Essays / rev. and eхpanded ed. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1976.
    Quine W.V. From a Logical Point of View. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1980.
    Quine W.V. Theories and Things. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1981.
    Quine W.V. Carnap’s Positivistic Travail // Fundamenta Scientiae. 1985. Vol. 5. P. 325–333.
    Quine W.V. Reply to Paul A. Roth // The Philosophy of W.V. Quine / ed. by L.E. Hahn, PA. Shillp. La Salle (Ill.): Open Court, 1986a. P. 459–461.
    Quine W.V. Reply to Robert Nozick // The Philosophy of W.V Quine / ed. by L.E. Hahn, PA. Shillp. La Salle (Ill.): Open Court, 1986b. P. 364–367.
    Quine W.V. Indeterminacy of Translation Again// Journal of Philosophy. 1987a. Vol. 84. P. 5–10.
    Quine W.V. Quiddities: An Intermittently Philosophical Dictionary. L.: Penguin, 1987b.
    Quine W.V. Pursuit of Truth. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1992.
    Rescher N. Scientific Realism: A Critical Reappraisal. Dordrecht: D. Reidel Publishing Co., 1987.
    Rosa de R., Lepore E. Quine’s Meaning Holisms // The Cambridge Companion to Quine / ed. by R. Gibson. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2004. P. 65–90.
    Russell B. The Eхistential Import of Propositions // Mind. 1905. Vol. 14. P. 398–401.
    Russell B. Our Knowledge of the External World. L.: Allen and Unwin, 1914.
    Russell B. The Relation of Sense-Data to Physics // Russell B. Mysticism and Logic and other essays. L.: G. Allen & Union, 1917. P. 145–179.
    Russell B. Principles of Mathematics. L.: Norton & Co., 1938.
    Russell B. Problems of Philosophy. Oхford: Oхford Univ. Press, 1952.
    Russell B. Logic and Knowledge. L.: Allen and Unwin, 1956.
    Russell B. Knowledge by Acquaintance and Knowledge by Description // Propositions and Attitudes / ed. by N. Salmon, S. Soames. Oхford: Oхford Univ. Press, 1988. P. 16–32.
    Sellars W. Empiricism and the Philosophy of Mind // Minnesota Studies in the Philosophy of Science. Vol. 1 / ed. by H. Feigl, M. Scriven. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press, 1956. P. 253–329.
    Schlick M. Positivism and Realism // Logical Positivism / ed. by A.J. Ayer. Glencoe (Ill.): The Free Press, 1959. P. 82–107.
    Smart J.J.C. Realism v. Idealism // Essays Metaphysical and Moral. Selected Philosophical Papers. L.: Basil Blackwell, 1987. P. 169–186.
    Soames S. Philosophical Analysis in the Twentieth Century. Vol. 1. The Dawn of Analysis. Princeton: Princeton Univ. Press, 2003a.
    Soames S. Philosophical Analysis in the Twentieth Century. Vol. 2. The Age of Meaning. Princeton: Princeton Univ. Press, 2003b.
    Strawson P.F. Introduction to Logical Theory. L.: Methuen, 1952.
    Strawson P.F. Review of Wittgenstein’s «Philosophical Investigations» // Mind. 1954. Vol. 63. P. 70–99.
    Strawson P.F. Individuals. An Essay in Descriptive Metaphysics. L.: Methuen, 1961.
    Strawson P.F. Truth // Truth / ed. by G. Pitcher. Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1964.
    Strawson P.F. Different Conceptions of Analytical Philosophy // Tijdschrift voor filosofie. Louven, 1973. Ig. 35. No. 4.
    Tennant N. Holism, Molecularity and Truth // Michael Dummett: Contributions to Philosophy / ed. by B.M. Taylor. Dordrecht: Martinus Nijhoff Publishers, 1987. P. 31–58.
    Tichy P. On Popper’s Definition of Verisimilitude // British Journal for the Philosophy of Science. 1974. Vol. 25. P. 155–160.
    Wiggins D. Meaning and Truth Conditions: From Frege’s Grand Design to Davidson’s // A Companion to the Philosophy of Language / ed. by B. Hale, C. Wright. Oхford: Blackwell, 1997. P. 3–28.
    Wittgenstein L. Some Remarks on Logical Form // Proceedings of the Aristotelian Society. Supplementary volume. 1929. Vol. 9. P. 161–171.
    Worrall J. Structural Realism: The Best of Both Worlds? // Dialectica. 1989. Vol. 43. P. 99–124.
    Worrall J. Scientific Realism and Scientific Change // The Philosophical Quarterly. 1982. Vol. 32. No. 128. P. 201–231.
    Wright C. Dummett and Revisionism // Michael Dummett: Contributions to Philosophy/ed. by B.M. Taylor. Dordrecht: Martinus Nijhoff Publishers, 1987a. P. 1–30.
    Wright C. Realism, Meaning and Truth. Oхford: Basil Blackwell, 1987b.

Примечания

  1. Диспозиционные предикаты выражают свойства предрасположенности объектов реагировать определённым образом при определённых условиях и приобретать некоторый наблюдаемый признак. К числу диспозиционных предикатов, составляющих важную часть словаря науки, относятся такие понятия, как «растворимый», «плавкий», «ломкий» и т.п.
  2. О неправомерности подобной интерпретации методологических результатов Рамсея и Крейга см.: [Карпович, 1978, с. 97—101], где, в частности, показывается, что хотя при элиминации теоретических терминов сохраняется дедуктивная систематизация теории, но теория утрачивает такие методологические преимущества, как простота, ясность, экономичность и т.п., и более того, не сохраняется индуктивная систематизация, осуществляемая теоретическими терминами в отношении языка наблюдения.
  3. Основная идея этого определения состоит в следующем. Введя понятия истинного содержания теории (как класса всех её истинных следствий) и ложного содержания (как класса всех её ложных следствий), Поппер пишет: «Предполагая, что истинное содержание и ложное содержание двух теорий t1 и t2 сравнимы, можно утверждать, что t2 ближе к истине или лучше соответствует фактам, чем t1, если и только если выполнено хотя бы одно из двух условий: а) истинное, но не ложное содержание t2 превосходит истинное содержание t1; б) ложное, но не истинное, содержание t1; превосходит ложное содержание t2» [Поппер, 2004, с. 389—390]. Однако, как показали ряд авторов, предложенное Поппером формальное определение правдоподобия не работает (см.: [Miller, 1974, р. 166—177; Tichy, 1974, р. 155—160]).
  4. См., напр.: [McMullin, 1992; Psillos, 1999; Niiniluoto, 1999].
  5. Здесь можно в подтверждение сослаться на Патрицию и Пола Черчлендов, Фреда Дрецке, Рут Милликен и др.
  6. Это высказывание Смарта показывает, что критика историцистов не прошла для научных реалистов даром, ибо они стремятся занять среднюю позицию между «плоским кумулятивизмом» логических эмпиристов и «дискретизмом», вытекающим из тезиса о несоизмеримости научных теорий. Признавая радикальные изменения в развитии науки (научные революции), они пытаются совместить их с сохранением идеи научного прогресса и преемственности в развитии научного знания.
  7. Согласно этой теории, предикат «истинно» имеет очень ограниченное «техническое» использование в языке (например, для выражения таких общих высказываний, как «Всё, что говорит Платон, истинно»); во всех же остальных случаях он может быть полностью элиминирован из контекстов, в которых используется, без потери какого-либо содержания, ибо утверждение P истинно» эквивалентно самому утверждению «P» поэтому какой-либо содержательный анализ этого предиката совершенно излишен, да и невозможен.
  8. Интересно отметить, что важные шаги в этом направлении были осуществлены таким критиком реализма, как Л. Лаудан [Laudan, 1990, р. 267—297]. Лаудан показал, что даже если две теории являются эмпирически эквивалентными, т.е. имеют одни и те же дедуктивные связи с эмпирическими утверждениями, это ещё не означает, что они равным образом хорошо подтверждаются эмпирическими данными. Дело в том, что подтверждение зависит в значительной мере от вероятностных отношений между теорией и данными, т.е. одни и те же данные наблюдения могут придавать разную вероятность истинности тех теорий, из которых они выводятся как логические следствия. Это соображение получило более серьёзное обоснование и дальнейшее развитие в байесизме — влиятельном направлении в методологии науки, которое позволяет количественно, опираясь на понятие вероятности, оценить эпистемическую поддержку гипотез со стороны экспериментальных данных и проливает свет на различия в подтверждающей силе тех или иных наблюдаемых следствий из гипотезы.
  9. Подробнее о дискуссии вокруг тезиса недоопределённости см.: [Макеева, 2009b, с. 24—36].
  10. Подробнее см.: [Мамчур, 2004, с. 60—76].
  11. Англоязычные философы для выражения этой идеи пользуются выражением «truth-maker», которое на русский язык можно перевести только описательно.
  12. Смысл этого аргумента сводится к следующему. Допустим, имеется теория T, согласно которой метод M является надёжным для получения эффекта X в силу того, что M использует причинные механизмы С1, …, Сn, порождающие, согласно T, эффект X. Допустим далее, что мы следуем требованиям Τ и других принятых вспомогательных теорий, чтобы воспрепятствовать в проводимом нами эксперименте действию факторов, которые могли бы повлиять на каузальные механизмы С1, …, Сn, и тем самым помешать появлению X. Представим, наконец, что мы, применив метод M, получили эффект X. Чем ещё можно было бы объяснить появление ожидаемого эффекта X, как не тем, что теория T, утверждавшая наличие причинно-следственной связи между С1, …, Сn, и X, верно или почти верно описала эту причинно-следственную связь? Если этот «вывод к наилучшему объяснению» является убедительным, то разумно принять Τ как приблизительно истинную теорию.
Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

Оставить комментарий

Добавить комментарий