Философские заблуждения о методологическом натурализме

В спорах о теории разумного замысла (ТРЗ) важную роль сыграл принцип методологического натурализма (МН). В этой статье мы объясним часто не принимаемую во внимание разницу между двумя различными концепциями МН, каждая из которых имеет своё разумное объяснение и собственный взгляд на место МН в науке. Согласно одной популярной концепции, МН — это естественные ограничения в науке, которые обозначают, что наука попросту не приспособлена к работе со сверхъестественным (постоянный МН или ПМН). С другой стороны, мы будем защищать МН как временное эмпирически обоснованное мнение учёных, которое оправдано в силу закономерных успехов натуралистических объяснений и отсутствия подобных успехов сверхъестественных объяснений в истории науки (временный МН или ВМН). Наука определённо оказывает влияние на сверхъестественные гипотезы, и её мнение всегда отрицательно. Мы обсудим пять доводов в поддержку ПМН: довод, основанный на определении науки, довод естественной закономерности, довод «ограничитель науки», довод методологической необходимости и довод проверяемости. Мы делаем вывод, что философские недостатки ПМН доказывают, что такая стратегия доказательства ТРЗ неразумна. Эволюционисты имели бы более прочные основания, если бы они отвергали сверхъестественные объяснения исключительно на основании доказательств, а не на основании философских доводов.

Введение

В дебатах между эволюционистами и сторонниками теории разумного замысла (ТРЗ) принцип методологического натурализма (МН) был важным предметом спора. В ответ на типичные креационистские обвинения в метафизически предвзятом отношении науки к натурализму и материализму некоторые философы и учёные отметили, что наука натуралистична только на уровне методологии (МН), но нейтральна в том, что касается метафизики. Принцип МН сам по себе является «фокусом значительной критики» (Миллер (Miller), 2009, 118) антиэволюционистов, также среди философов науки ведётся дискуссия о правильном понимании МН в противовес метафизике (Эдис (Edis) 2002; Форест (Forrest) 2000; Коперски (Koperski) 2008; Миллер (Miller) 2009; Нельсон (Nelson) 1996; Пеннок (Pennock) 1999; Плантинга (Plantinga) 2001; Рихтер (Richter) 2002; Рьюз (Ruse) 2005; Шанкс (Shanks) 2004; Смит (Smith) 2001).

На самом деле, существует важное расхождение мнений в отношении обоснования МН и его роли в науке. Мы утверждаем, что наиболее распространённое мнение, согласно которому МН является естественным ограничением науки, философски несостоятельно. На этом основании он также является неразумной стратегией доказательства ТРЗ и других форм креационизма [1]. Как мы уже упоминали (Баудри (Boudry), 2009) [2], противники эволюции используют философские недочёты в популярном представлении МН, чтобы обвинить учёных в философских предрассудках и догматизме. С другой стороны, мы будем защищать МН как временное мнение учёных, основанное на успехах натуралистических объяснений и провалах сверхъестественных объяснений. Сверхъестественные доводы не вписываются в рамки науки, они просто несостоятельны.

Натурализм в науке

В прошлом креационистов часто оскорбляло то, что они видели в качестве догмы натурализма и материализма в науке. Они были недовольны тем, что гипотеза высшего существа была отвергнута в пользу эволюции посредством естественного отбора просто потому, что учёные догматично вцепились в метафизический натурализм, то есть в утверждение, что природа — это всё, что у нас есть. В такой картине мира идея сверхъестественной силы отбрасывается, и остаются только слепые материальные силы и процессы. Например, уже в 1971 году Норман Макбет (Norman Macbeth) написал: «Если удалось так аккуратно извлечь Часовщика с самого начала, не стоит удивляться, если в конце Часовщика не окажется вовсе. Кости легли не в его пользу» (Макбет (Macbeth) 1974, 126). Согласно Дуэйну Гишу (Duane Gish), всеобщее одобрение эволюционной теории не имеет ничего общего с научными доводами, но тесно связано с метафизическими предрассудками:

Причина, по которой многие учёные принимают теорию эволюции, в том, что большинство из них неверующие, а неверующие материалисты склонны принимать материалистичные натуралистические объяснения происхождения всего живого.

(Гиш (Gish) 1973, 24).

С появлением ТРЗ этот философский аргумент завоевал популярность, когда Филлип Джонсон (Phillip Johnson) сделал его главным принципом в своей влиятельной книге «Суд над Дарвином» (Darwin on trial) (Джонсон (Johnson) 1993). В ответ на эти обвинения многие эволюционисты и философы науки заявили, что креационисты неправильно понимают природу натурализма в науке. Они доказывали, что наука придерживается методологического натурализма (МН), а не онтологического/метафизического (ОН). Например, Роберт Пеннок (Robert Pennok) писал:

Онтологический натурализм не следует путать с такой более распространённой современной точкой зрения, как методологический натурализм. Методологический натуралист обращается не к картине мира, а к совокупности методов как надёжному способу познать мир (обычно это методы естественных наук, и возможно всё, что с ними связано) и — опосредованно — к тому, что эти методы обнаруживают.

(Пеннок (Pennock) 1999, 191)

Принцип МН требует, чтобы учёные ссылались исключительно на природные причины и механизмы. Мы хотим провести различие между двумя концепциями МН, каждая из которых имеет своё обоснование и различные перспективы на роль в науке.

Две версии методологического натурализма

Согласно первой версии, МН представляет собой естественное ограничение науки, неотъемлемая часть научной деятельности по определению. Мы назовём такую точку зрения постоянным методологическим натурализмом (ПМН). В деле «Кицмиллер против школьного округа Довера» о преподавании ТРЗ на уроках биологии судья Джон Эдвард Джонс отказал в присвоении ТРЗ статуса науки, так как ТРЗ «не соответствует основным правилам, ограничивающим науку проверяемыми естественными объяснениями» (Джонс (Jones), 2005, 70). Основываясь на свидетельских показаниях Кеннета Миллера (Kenneth Miller), Роберта Пеннока (Robert Pennock) и Джона Хота (John Haught), судья Джонс заявил, что «строгая приверженность естественным объяснениям — это необходимое свойство науки по определению» (Джонс (Jones), 2005, 66). Философ науки Майкл Рьюз, как и прочие, согласен, что наука «по определению имеет дело только с естественными процессами» [3] (Рьюз (Ruse) 1982, 322; см. Майеншайн (Maienschein) 2007; Миллер (Miller) 2009; Скотт (Scott) 2004, 1998; Стролер (Strahler) 1992). Национальная академия наук США также поддерживает позицию ПМН в своей официальной брошюре «Преподавание эволюции и природы науки» (Teaching about Evolution and the Nature of Science):

Так как наука ограничена объяснениями мира через естественные процессы, она не может использовать сверхъестественную причинность в своих объяснениях. Подобным образом, наука не может заявлять о сверхъестественных силах, потому что они за пределами её источников.

(Национальная академия наук США (National Academy of Sciences) 1998, 124).

Защитники ПМН заявляют, что наука не имеет отношения к вопросам метафизики и не имеет средств для работы со сверхъестественными доводами. Следовательно, наука не придерживается принципов метафизического натурализма. Джон Хот объяснил это так: «По своей истинной природе наука обязана не учитывать любые ссылки на сверхъестественное, только тогда её объяснения всегда звучат натуралистически и физикалистично» (Хот (Haught) 2004, 231; Миллер (Miller) 2009). Подобным образом, наука также не может отрицать существование сверхъестественного. По словам Юджени Скотт, исполнительного директора Национального центра научного образования, «наука — это способ знания, который пытается объяснить мир естественными причинами. Наука агностична по отношению к сверхъестественному — она не может ни подтвердить его, ни опровергнуть» (Скотт (Scott) 1999, 29; см. Скотт (Scott) 1998).

Для сравнения с этой точкой зрения, ниже мы будем её критиковать, защищая альтернативный взгляд на МН и его логичную роль в научной практике. Согласно тому, что мы называем временным или прагматическим методологическим натурализмом (ВМН), МН — это временная и эмпирически обоснованная приверженность натуралистическим причинам и объяснениям, от которой в принципе можно отказаться при появлении сверхъестественных эмпирических доказательств. Согласно этой концепции, МН не упал с неба, а всего лишь является наилучшим методологическим руководством, возникшим из истории науки (Шанкс (Shanks) 2004; Койн (Coyne) 2009; Эдис (Edis) 2006), в частности, образец непротиворечивого успеха натуралистических объяснений. Постоянно доказывается преждевременность обращений к сверхъестественному, а наука ещё не сделала ни одного прорыва с их помощью. Обоснование ВМН, которое исключает ПМН: если сверхъестественные объяснения не принимаются во внимание, так как были неудачны в прошлом, из этого следует, что они могли быть удачны в каком-то смысле. Тот факт, что этого не произошло, довольно интересен, он, показывает, что наука всё-таки имеет влияние на вопросы сверхъестественного.

Хотя в этой работе мы сосредоточились на разных концепциях МН, стоит заметить, что постоянный МН не следует путать с таким типом ОН, как философский натурализм (ФН). Согласно этой точке зрения, которая сильно повлияла на раннюю научную революцию, понятие сверхъестественного объяснения попросту бессмысленно [4]. Сторонники ФН настаивают, что только физические причины могут лежать в основе физических эффектов (тезис о «каузальной закрытости») и, следовательно, что понятия сверхъестественных и нефизических причин концептуально спутаны.

Так как ФН априори отрицает обращение к сверхъестественному, ФН кажется более близким к ПМН, чем к ВМН, который полностью отвергает сверхъестественные объяснения, основываясь только на неудачном опыте их применения. Впрочем, ФН намного более сильная позиция, чем ПМН. В то время как ПМН утверждает, что наука не компетентна иметь дело со сверхъестественными причинами, оставляя открытым вопрос об их существовании, ФН исключает их существование вообще.

Пять доводов в пользу ПМН

Довод 1 — основанный на определении науки

Наиболее важный довод в пользу ПМН состоит в том, что МН — это просто часть науки по определению. Майкл Рьюз, например, утверждает, что наука «по определению имеет дело только с натуралистическим, воспроизводимым и тем, что управляется законами природы» (Рьюз (Ruse) 1982, 322). В своём решении суда по делу «Кицмиллер против школьного округа Довер», судья Джон Джонс заключил, что «строгая привязанность к натуралистическим объяснениям — это естественное свойство науки по определению» (Джонс (Jones), 2005, 66). Впрочем, в прошлом было предпринято немало попыток определить границы науки, и ни одна из них не привела к всеобщему консенсусу среди учёных и философов науки (Лаудан (Laudan) 1996; Эдис (Edis) 2006). В действительности понятие «сверхъестественное» полностью отсутствует в современном научном знании. Но значит ли это, что сверхъестественные события, если вдруг они происходят в нашей Вселенной, обязательно лежат за пределами науки?

Довод в защиту ПМН, основанный на определении, не соотносится с тем фактом, что именитые учёные и скептики рассматривали якобы паранормальные явления, которые, как они утверждают, если были бы подтверждены воспроизводимыми и тщательными экспериментами, указывали бы на существование сверхъестественных сил. Например, в знаменитом исследовании Бенсона и соавторов (Бенсон и соавт. (Benson et al.) 2006), посредством рандомизированного контролируемого испытания рассматривался терапевтический эффект молитвы для пациентов после коронарного шунтирования. Хотя исследование не обнаружило никакого эффекта, это кажущаяся достоверной попытка доказать средствами науки сверхъестественное вмешательство. Если молитва действительно помогает пациентам побороть болезнь, ожидается, что это не останется незамеченным в ходе таких тщательно проводимых испытаний, как это.

Если защитники ПМН правы в том, что наука не может иметь дело со сверхъестественным «по определению», значит ли это, что начинать эти эксперименты было бессмысленно, или что учёные не имеют права быть скептично настроенными по отношению к терапевтическому эффекту молитвы, потому что такие мнимые феномены лежать за эпистемологическими пределами науки?

Решение зависит от определения термина «сверхъестественное». По крайней мере, философский подход доказывает ПМН и утверждает, что научные эксперименты, подобные этому, либо логически абсурдны, либо имеют целью продемонстрировать, что ничего «сверхъестественного» всё-таки в этом нет. Мы утверждаем, что такой подход философски оправдан, но неплодотворен, и предлагаем более продуктивное определение.

Насколько сверхъестественное противоестественно?

Философский способ моментально реабилитировать ПМН — это определить «сверхъестественное» как любой феномен, недоступный для понимания средствами науки в принципе. Таким образом, как только якобы сверхъестественное явление становится научно объяснимо, это перестаёт быть сверхъестественным и должно с этого момента быть пересмотрено как «натуралистическое» [5]. «Научное» доказательство существования сверхъестественных сил сразу же предотвращается аналитическим определением. В своём разборе супернатурализма Барбара Форрест принимает такой аналитический подход (хотя её позиция на самом деле более сложная, см. ниже).

Чтобы стать чем-то большим, нежели логическая возможность, супернатурализм должен быть однозначно доказан эмпирически, и подобное подтверждение лишь продемонстрировало бы, что этот заново подтверждённый аспект реальности никогда и не был сверхъестественным, а скорее натуралистическим феноменом, который просто ожидал подходящей научной проверки.

(Форрест (Forrest) 2000, 25).

Роберт Пеннок, в свою очередь, писал, что «если мы сможем применить натуралистическое знание, чтобы понять сверхъестественные силы, то они по определению не сверхъестественны» (Пеннок (Pennock) 1999, 290). Впрочем, если границы термина «натуралистический» попросту расширить до любого нового аспекта реальности, который может обнаружить наука, это будет нечто незначительное для одобрения МН в научной практике. Как принцип МН вообще может иметь противников, если мы устанавливаем определения натуралистического и сверхъестественного, или, с другой стороны, в чем вообще заключается поддержка МН?

Рассмотрим доводы ТРЗ. Хотя в своих публичных заявлениях сторонники ТРЗ неохотно отождествляют якобы существующего Разумного создателя с богом, нет никаких сомнений, что их взгляды религиозно мотивированы и пересказывают древний «телеологический аргумент» в пользу существования бога. Но если бог оставил наблюдаемые следы в нашей материальной вселенной, как это утверждают сторонники ТРЗ, они в принципе доступны для научного исследования, и таким образом бог переходит в сферу «натуралистического», согласно философскому определению. Пеннок считает парадоксальным, что в процессе введения бога в науку, теоретики ТРЗ натурализовали бога, не осознавая этого. Это вполне может быть верным, исходя из определения «сверхъестественного» Пеннока, но в то же время теория ТРЗ более не противоречит строгой критике ПМН, и довод Пеннока на основе ПМН бьёт мимо цели.

Представим, что теоретики ТРЗ, вопреки фактическому положению вещей, привели понятное и безошибочное доказательство разумного замысла, стоящего за функциональной сложностью биологии (ниже мы проанализируем, что могло бы стать таким доказательством). Следуя логике Пеннока, даже если создатель существует в известной нам материальной вселенной, заставляя полностью пересмотреть всю нашу метафизику, наш ответ сторонникам ТРЗ был бы примерно такой: «Видите, у нас есть научное доказательство Разумного замысла. По определению, это значит, что нам придётся сделать его натуралистическим явлением. Таким образом, я всё-таки был прав, сверхъестественным причинам и силам нет места в науке».

Но всё-таки, почему сторонник ТРЗ беспокоится о том, считают ли какие-то философы его гипотезу «натуралистической»? Если бы он действительно преуспел в доказательстве существования разумного создателя за пределами материальной вселенной, терминологическая дискуссия — это было бы последнее, что его интересовало. Следовательно, если Пеннок и Форрест принимают это аналитическое определение «сверхъестественного», они больше не могут оспаривать ТРЗ, используя ПМН в качестве философской защиты, потому что их собственное определение бьёт мимо цели. Вместо этого им придётся убеждать сторонников ТРЗ, что так называемый разумный создатель так же натуралистичен, как и все остальное. Это другой путь к тому же самому умозаключению, которое мы отстаиваем в данной статье: вместо того, чтобы действовать в приказном порядке на сомнительных философских основаниях, необходимо напрямую оспорить доводы ТРЗ и опровергнуть их на научных основаниях [6].

Действительно сверхъестественное существо, исходя из аналитического определения, было бы полностью изолировано от материальной вселенной и совершенно не могло бы взаимодействовать с ней. Но это существо не имеет к нам никакого отношения, и уж точно не является тем самым «разумным создателем», в которого верит приверженец ТРЗ (как и любой другой благоразумный теист, к тому же). Противоречивость положений ТРЗ состоит в том, что разумный создатель довольно активно вмешивался в земные дела в ходе эволюции: к примеру, он создал жгутики кишечной палочки (действие с ощутимыми последствиями, если это вообще имело место быть) [7].

В соответствии с нашей реконструкцией МН как эмпирически обоснованного и временного основополагающего принципа науки (ВМН), мы предлагаем определить «сверхъестественное» как «относящееся к какому-либо феномену, который основывается на субъектах и процессах, выходящих за пределы описанного современной наукой пространства-времени» (схожий подход см. у Стенджера (Stenger) 2008, 14-16). По сравнению с вышеупомянутым аналитическим подходом к этому вопросу, если подобная сверхъестественная сила проникла бы в нашу материальную вселенную (конечно же, по причине определённой земной заинтересованности), мы все ещё склонялись бы к определению этой силы как «сверхъестественной» [8]. Следовательно, мы увидим, что это определение ближе к концепции ТРЗ о сверхъестественном вмешательстве, а также более подходящее для обсуждения МН.

Таким образом, если бы у нас были неопровержимые эмпирические доказательства наличия разумного существа, находящегося за пределами нашего пространства-времени, но, тем не менее, способного проникнуть в наш материальный мир (см. ниже), мы могли бы продемонстрировать «сверхъестественное» явление. Конечно, поскольку мы видим, что никаких доказательств нет (но есть противоположная точка зрения, см. Свинберн (Swinburne) 2004), учёным лучше не тратить много времени в погоне за сверхъестественными объяснениями (ВМН) [9]. Впрочем, это не значит, что подобные доказательства в действительности невозможны или лежат за пределами науки.

Довод 2 — естественная закономерность и сверхъестественное — возможно всё?

Биолог Дж.Б.С. Холдейн однажды сказал, что продумывая эксперимент, он исходит из того, что «ни бог, ни ангелы, ни дьявол не помешают ходу эксперимента» (Холдей (Haldane) 1934, vi). Многие защитники ПМН озадачены: если бы наука допускала идею сверхъестественного вмешательства, то проведение экспериментов стало бы невозможным. Биолог Ричард Левонтин установил чёткую границу между двумя «несовместимыми мировоззрениями»:

Либо мир сверхъестественных явлений — следствие нормального хода воспроизводимых причинно-следственных связей, происходящих почти в соответствие с известными нам законами физики, либо все текущие физические закономерности могут быть нарушены, и произойдут совершенно непредвиденные события. Мы не можем одновременно жить и в мире натуралистических объяснений, и в мире чудес, ведь если может произойти одно чудо, то их произошло бы уже множество.

(Левонтин (Lewontin) 1983, xxvi).

Поэтому науке просто нужно принять принцип МН, чтобы не скомпрометировать всю затею. Креационист Филип Джонсон изложил это просто: «Бесполезно указывать богу, когда ему остановиться» (Джонсон (Johnson) 2001, 65).

Рассмотрим этот же довод, переработанный Робертом Пенноком в соответствии с законами природы. Пеннок отмечает, что «в науке нет особого правила — исключить возможность божественного вмешательства, но есть общее правило, которое гласит, что наука не может иметь дело со сверхъестественными средствами и силами до тех пор, пока они по определению не подчиняются естественным законам» (Пеннок (Pennock) 1999, 284) [10]. Для Пеннока, это является наиболее важной причиной, по которой сверхъестественные явления не допускаются в науку:

Естественная закономерность — это сама суть натуралистического мировоззрения, и утверждать, что некоторые силы сверхъестественны, — это, по определению, то же самое, что сказать, что сверхъестественные силы могут нарушать законы природы. […] Контролируемый воспроизводимый эксперимент […] невозможен без методологического допущения, что сверхъестественные сущности не вмешиваются, отрицая естественные закономерности.

(Пеннок (Pennock) 1999, 321).

Барбара Фостер в своём разборе метафизического и методологического натурализма приводит по сути такой же аргумент:

Введение сверхъестественных объяснений в науку может разрушить её объяснительную силу, так как для этого требуется принять как принцип работы допущение, что практически всё, что логически возможно, может стать явью, вопреки всевозможным научным законам; стабильность науки в результате будет разрушена.

(Форрест (Forrest) 2000, 10; дополнительные примеры см. Левонтин (Lewontin) 1997; Скотт (Scott) 1998, 20; Стролер (Strahler) 1992, 13-15).

По нашему мнению, есть две проблемы, связанные с этим доводом. Во-первых, Форрест и Пеннок не объясняют, почему любое сверхъестественное вмешательство в естественную сферу обязательно сделает бесполезными все экспериментальные работы и автоматически «нарушит стабильность науки». Даже если всё, что логически возможно, сможет стать явью, это не так волнующе, как кажется — на самом деле, это всего лишь изменит определение логической возможности. Во-вторых, даже если таинственные сверхъестественные силы, действующие в естественном мире, сделали бы научные начинания невозможными, само по себе это не очень хороший аргумент в пользу ПМН.

Что касается первого довода, предположим, что рандомизированное контролируемое исследование, опубликованное в American Heart Journal, подтвердило гипотезу о терапевтической эффективности молитвы. Кроме того, предположим, что экспериментальные работы, последовавшие за этим исследованием, что, вероятно, ознаменовало бы революцию в науке, выявили, что данная форма сверхъестественной причинности неслучайна, так как показывает определённую закономерность. Например, это работает, только если молитвы официально одобрены католической церковью, или если больной крещён служителем католической церкви, и т.д. Хотя нелепо предполагать, что что-то подобное вообще может произойти, так как нет ни одного подтверждённого наукой случая чудесного исцеления [11], но даже если бы и был, он не стал бы причиной немедленного и полного коллапса науки [12]. Тот факт, что некоторые молитвы действительно помогают людям выздороветь, надо сказать, мог бы стать причиной всеобщей метафизической революции в науке (представьте энтузиазм богословов), но если сфера действия сверхъестественных сил окажется ограниченной, с чего бы им подвергать опасности все остальные начинания науки?

Пеннок считает, что причиной тому является тот факт, что идея сверхъестественного замысла — это объяснение «на все случаи жизни» (Пеннок (Pennock) 2007, 319), которое даёт зелёный свет всем видам апелляций к сверхъестественному. Например, это может сделать практику применения закона беззащитной перед «судебными тяжбами по ряду возможных божественных и оккультных вмешательств» (Пеннок (Pennock) 1999, 295). Но поскольку подобные подозрения оправданы в случае современного движения ТРЗ и их политической повестки дня (Форрест (Forrest) и Гросс (Gross) 2004), мы вынуждены задаться вопросом, является ли проблема сверхъестественных объяснений существенной. Давайте допустим, что защитники ТРЗ всего лишь хотят апеллировать к сверхъестественному, если их критерии — неупрощаемая (несократимая) сложность и определённая сложность — вынуждают их это сделать. Например, Бихи пытается заверить нас, что «гипотеза о вовлечённости разумного создателя в процесс зарождения жизни или другие исторические события должна оцениваться индивидуально в каждом конкретном случае» (Бихи (Behe) 2006, 242).

Звучит разумно, и скептично настроенные исследователи паранормального и сверхъестественного, безусловно, должны согласиться. Однако как наглядно продемонстрировали многие учёные и философы (Миллер (Miller) 2000; Пеннок (Pennock) 1999; Шанкс (Shanks) 2004), понятие неупрощаемой сложности (по Бихи) и критерий определённой сложности (по Дембски) — попросту очень плохие фильтры для обнаружения разумного замысла, поскольку они выделяют такие биологические явления, которые не представляют затруднений для стандартных эволюционных объяснений. Таким образом, верно то, что если мы позволили бы апеллировать к сверхъестественной причинности на такой нетвёрдой доказательной основе, как того желает ТРЗ, на практике это привело бы к ещё более фиктивным апелляциям к сверхъестественному. Общая логика такова: если мы единожды допустим определённые формы небрежного мышления, мы потеряем основания не допускать все его остальные формы. Таким образом, доводы ТРЗ признаны несостоятельными из-за определённых проблем с аргументацией и отсутствия доказательств, а не из-за очевидных естественных проблем, связанных со сверхъестественными объяснениями.

Наше второе и более фундаментальное возражение относится к очевидной «опасности» допущения в науку сверхъестественных объяснений. Пеннок и Форрест, скорее всего, согласились бы, что сверхъестественное вмешательство в естественный мир по крайней мере логически возможно, потому что если бы оно имело логические несоответствия, то имело бы и онтологические тоже, этого вывода Пеннок точно старался избегать (иначе он не настаивал бы на различии между онтологическим натурализмом и МН). Дело в том, что мы не можем априори исключать возможность масштабного сверхъестественного вмешательства во вселенную. Например, если мы застряли в этой вселенной с эксцентричным и всюду вмешивающимся создателем, у нас попросту нет другого выбора, кроме как отказаться от возможности достоверного натуралистического знания о мире. Тем не менее, когда Холдейн предполагал, что ни бог, ни дьявол не вмешиваются в его эксперименты, он делал это не из-за очевидной угрозы стабильности науки, а из-за его собственного профессионального опыта и эмпирических успехов этой методологической стратегии: «Это допущение оправдано успехами, которых я достиг в карьере»(Холдейн (Haldane) 1934, vi). Таким образом, если бы дьявол препятствовал экспериментам Холдейна, это не пошло бы на пользу ни Холдейну, ни науке.

В 1775 году Королевская академия наук в Париже сделала заявление, что «больше не будет принимать и рассматривать предложения, связанные с вечным движением». Было предпринято множество попыток сконструировать вечный двигатель, многие из которых были заявлены как успешные, но ни одно устройство не прошло критическую проверку. Даже в 1775 году, задолго до полной теоретической разработки термодинамики, решение Королевской академии наук было вполне обоснованным. Проверка всех этих сложных устройств отнимала много времени, и постоянные неудачи всех предложений в прошлом привели к выводу, что вечный двигатель, скорее всего, невозможен физически. В наши дни, мы знаем, что вечный двигатель нарушает первый закон термодинамики (закон сохранения энергии), который является одним из постулатов современной науки. Впрочем, даже этот факт не гарантирует, что устройство, создающее энергию из ничего, абсолютно невозможно. Научному сообществу потребовались бы экстраординарные доказательства, так как существование вечного двигателя полностью перевернуло бы наши фундаментальные законы физики. Тот факт, что серьёзные учёные больше не занимаются вечными двигателями, не означает, что наука не может ими заниматься, или что учёные вынуждены считать вечные двигатели невозможными, чтобы не «нарушить стабильность науки». Такое отношение учёных, как показывает практика — просто способ не тратить слишком много времени на едва ли вероятные затеи.

Довод 3 — научный стопор

Помимо предыдущего возражения, Роберт Пеннок предлагает аргумент в пользу ПМН, восходящий ещё к Фрэнсису Бэкону [13]. По мнению Пеннока, телеологический аргумент и апелляции к сверхъестественным объяснениям по сути — «научные стопоры». Если бы мы впустили подобные аргументы в науку, «задача учёных стала бы слишком простой» (Пеннок (Pennock) 1999, 292). Если нет никакой надежды на то, что методология будет иметь дело со сверхъестественными явлениями, они становятся всего лишь научным стопором. Если принять теорию разумного замысла и сделать вывод о существовании творца, то «мотивация для дальнейших исследований будет потеряна» (Миллер (Miller) 2009, 130).

Если бы кто-то обнаружил феномен, на первый взгляд необъяснимый с точки зрения существующих теорий, то он был бы склонен воспринять это как непосредственное божественное вмешательство, но методологический принцип исключает сверхъестественное, подталкивая к поиску натуралистического объяснения.

(Пеннок (Pennock) 1999, 293).

Пеннок, конечно же, прав в том, что на практике аргумент Бихи о неупрощаемой сложности и критерий определённой сложности Дембски сводятся к поверхностным научным стопорам. Впрочем, мы считаем формулировку Пеннока неудовлетворительной, так как она мешает более убедительному аргументу, разоблачающему эти научные стопоры, что снова сводится к ВМН. Мы заявляем, что апелляции к сверхъестественным объяснениям сторонников ТРЗ ненаучны не потому, что это простой выход сам по себе (хотя это так), а потому, что это простой выход в контексте очень вероятной перспективы того, что, как показывает наш многолетний опыт, если приложить чуть больше усилий, то можно найти разумные натуралистические объяснения, (Деннет (Dennett) 2003, 395) [14].

Рассмотрим аналогию Пеннока — «Наука безбожна настолько, насколько безбожны сантехнические работы» (Пеннок (Pennock) 1999, 282). Как мы видим, слесари воздерживаются от сверхъестественных объяснений засорившегося слива не потому, что такое объяснение само по себе лёгкое (хотя это так), а потому что идея сверхъестественной природы засора не очень продуктивна в контексте сантехнических работ. Мы склонны упускать из виду это простое прагматическое разумное обоснование просто потому, что мы живём в мире, где вполне естественно искать естественные объяснения засорившемуся сливу.

Возвращаясь к миру живых систем, какие у нас есть основания (кроме положительного опыта и глобальной научно обоснованной материалистической картины мира) верить, что со временем мы найдём натуралистические объяснения всем биологическим явлениям? Более общий вопрос связан с предыдущим доводом о стабильности науки: что априори подтверждает, что природа устроена так, чтобы человеку было удобно её изучать? Алвин Плантинга пишет: «Очевидно, нет никаких гарантий, что бог всё создал… таким образом, чтобы стимулировать дальнейшие научные исследования, или для удобства учёных, или ради выгоды Национального научного фонда» (Плантинга (Plantinga) 2001, 357). Хотя мы определённо не разделяем теистические допущения Плантинги, его точка зрения также годится и для не-теиста. Как мы можем быть уверены, что устройство вселенной благоприятствует научному изучению или стимулирует его, и что человеческий разум в силах это устройство постичь? Как мы увидели в предыдущем разделе, если бы бог или дьявол решили препятствовать любым попыткам научных исследований, мы бы не имели другого выбора, кроме как отказаться от них. В таком мире наука попросту была бы бесполезна как способ получения знания.

Не нужно быть теистом, как Плантинга, чтобы понимать это общее замечание. В конце концов, наш мозг первоначально приспособился к решению адаптивных задач, с которыми сталкивались наши предки в эпохе плейстоцена. Если учитывать, каким авантюрным и петляющим путём естественный отбор обычно приходит к адаптивным решениям, было бы не особенно удивительно, если бы наш мозг был «когнитивно закрыт» для фундаментального устройства окружающей нас вселенной. Например, явления, описываемые квантовой механикой и общей теорией относительности, слишком трудны для понимания, потому что наш мозг попросту не предназначен для взаимодействия с феноменами космологического или микроскопического масштаба. Только приложив много умственных усилий и имея в наличии математические приборы, учёные смогли преодолеть эти когнитивные ограничения [15]. Как Эйнштейн однажды заметил: «Самое непостижимое в этом мире — это то, что он постижим».

К тому же, только лишь тот факт, что объяснение проще в плане интеллектуальных усилий, не означает, что оно менее пригодно. Например, фрейдистские интерпретации снов, с их замысловатыми ассоциациями и многоуровневыми бессознательными смыслами, безусловно, требуют большего уровня интеллекта, чем обращение к идее, что сны — это просто бессвязные фрагменты ночной активности мозга. Однако же фрейдистская теория снов, вне всякого сомнения, неверна. Современная психология не поощряет поиск скрытых смыслов во снах, так же, как не поощряет попытки изобрести вечный двигатель. В обоих этих случаях было разумно прекратить исследования. Таким образом, Плантинга прав, когда пишет следующее: «Заявление, что бог непосредственно создал жизнь, […] может быть научным стопором; но это не говорит о том, что бог не создавал жизнь» (Плантинга (Plantinga) 2001, 357). Несомненно, факт того, что это научный стопор, не является критичным. Впрочем, мы имеем веские основания отвергать массу возражений против эволюционной теории, считая, что попытки помешать поиску натуралистических объяснений биологической сложности всегда были опрометчивыми, и что креационисты никогда не устают искать все новые и новые «непреодолимые препятствия».

В конце концов, даже не очевидно, что привлекая сверхъестественные силы для объяснения, автоматически придётся полностью прекратить изучать это явление (Коперски (Koperski) 2008). С другой стороны, можно быть уверенным, что подобное сверхъестественное явление привлекло бы ещё больше внимания научного сообщества.

Довод 4 — методологическая необходимость

В своём разборе МН Барбара Форрест использует другой аргумент в поддержку ПМН, хотя её позиция, как выяснилось, неоднозначна. С одной стороны, она упоминает об исторических провалах сверхъестественных объяснений, и защищает «предварительный» отказ от сверхъестественного: «Чем больше наука даёт успешных объяснений, тем менее оправданным становится обращение к сверхъестественному как к способу объяснения» (Форрест (Forrest) 2000, 11). Это так же подтверждает, что она на стороне ВМН. Впрочем, с другой стороны, Форрест полагается на приведённое выше неэффективное определение сверхъестественного, которое попросту приравнивает сверхъестественное к тому, что «находится за пределами науки». Таким образом, она утверждает, что доказать сверхъестественное методологически невозможно, потому что невозможно «доказать существование того, что нельзя познать через научные исследования» (Форрест (Forrest) 2000, 10). Из этого следует:

Методологический натурализм исключает сверхъестественное как способ объяснения, потому что оно непознаваемо средствами науки.

(Форрест (Forrest) 2000, 14) [16].

Но если изначально исключена возможность научно доказать сверхъестественное, почему закономерный провал сверхъестественных объяснений так интересует Форрест? Зачем стали бы метафизические натуралисты апеллировать к «отсутствию успешных объяснений супернатурализма» (Форрест (Forrest) 2000, 14), если бы он был невозможен с методологической точки зрения? Или, если взглянуть с другой стороны: если сверхъестественные объяснения не были успешны в прошлом, в нетривиальном смысле, то следовательно они могли бы быть успешны. Кажется, Форрест хочет и рыбку съесть, и в воду не лезть. Её нерешительность привела к парадоксальной ситуации, которую она осознает, но не решает: «Парадоксально, что сверхъестественные утверждения требуют эмпирических доказательств, которые невозможно получить» (Форрест (Forrest) 2000, 16).

Стивен Шаферсман, защищающий натурализм, занимает аналогичную противоречивую точку зрения. С одной стороны, он пишет, что натурализм — это «множество раз проверенная и доказанная гипотеза, которая стала надёжным знанием» (Шаферсман (Schafersman) 1997). Шаферсман привёл это в качестве доказательства метафизического натурализма, который не является темой данной статьи, но рассуждения Шаферсмана соотносятся с нашими рассуждениями о ВМН (и мы сходимся во мнениях по поводу предварительных метафизических умозаключений). Впрочем, с другой стороны, Шаферсман считает, что доказать сверхъестественное наукой методологически невозможно:

Вызывает сомнения, существуют ли эмпирические доказательства, которые смогли бы проверить, продемонстрировать или даже подтвердить существование сверхъестественного. Если бы философские супернатуралисты располагали подобными доказательствами, философские натуралисты назвали бы их неполными, непоследовательными, нелогичными, бессмысленными, непонятыми или неверно истолкованными, и потому не годящимися в качестве надёжных доказательств.

(Шаферсман (Schafersman) 1997).

Итак, он пишет, что натурализм — это «методологическая необходимость» в практике науки или даже «онтологическая необходимость для понимания и подтверждения науки учёными».

Мы считаем, что этот парадокс может быть разрешён, если Форрест и Шаферсман прямо выберут философскую составляющую дилеммы МН и оставят в прошлом неинтересное и неэффективное определение термина «сверхъестественное», которое совершенно не отвечает запросам ТРЗ. После этого весь аргумент методологической необходимости МН может быть отброшен.

С нашей точки зрения, последовательные неудачи сверхъестественных объяснений являются не только обоснованием МН, но и главным аргументом, (временно) подтверждающим метафизический натурализм. Впрочем, Форрест настаивает, что МН, основанный на принципе методологической необходимости, «представляет собой эпистемологически надёжное обоснование метафизики» (Форрест (Forrest) 2000, 14). Мы считаем это странным, так как вся суть ПМН, согласно её сторонникам, в том, чтобы отделить методологию от метафизики (Пеннок (Pennock) 1999, 191). В итоге, сторонники ПМН хотят убедить верующих, что наука натуралистична лишь настолько, насколько того требует методология, и что наука не имеет отношения к вопросам метафизики. Противоречивое заявление Форрест, что МН и обосновывает метафизический натурализм, и одновременно с этим является естественной частью науки, подпитывает ложные обвинения креационистов, что учёные — догматичные метафизические натуралисты (Баудри (Boudry), Бланке (Blancke) и Бракман (Braeckman) [17].

Довод 5 — методологический натурализм и проверяемость

Непроверяемость, по сути — важная последняя проблема со сверхъестественными объяснениями; некоторые философы считают, что это главная причина априори отвергать сверхъестественное. Наука отвергает возможность сверхъестественных объяснений не из принципа, а из методологии:

Какой вид исследования мы будем использовать, какую методологию применять, если мы сделаем допущение, что бог может делать всё, чего он хочет и когда хочет?

(Пильюччи (Pigliucci) 2002, 29)

.

Если бы во Вселенной была всемогущая сила, то её действия по определению невозможно было бы удерживать на постоянном уровне (контролировать). […] Причина, почему основные положения креационизма нельзя проверить, проста:

Действия всемогущего создателя совместимы с любыми наблюдениями натуралистического мира.

(Скотт (Scott) 2004, 19-20).

Сверхъестественный фактор не подчиняется законам природы (свойствам и качествам натуралистических объектов и сил) — он в любом случае может действовать и привести к любому мыслимому завершению.

(Миллер (Miller) 2009, 128).

Впрочем, мы считаем, что Скотт и Пильюччи критикуют особые виды сверхъестественных утверждений и делают необоснованные выводы насчёт сверхъестественных объяснений в целом. По сути, их возражение, основанное на «подлинной неопровержимости», попросту использует всемогущего бога, который или намеренно скрывает своё существование, или решил создать такой мир, создания которого можно было бы ожидать, если бы действовали лишь слепые и материальные силы. Возьмём для примера гипотезу Омфалоса (за авторством Филиппа Госсе), согласно которой бог намеренно создал поддельные доказательства возраста Земли (такие как окаменелости динозавров и отдалённые звезды), чтобы испытать нашу веру. Как подмечают многие критики, эта идея так же безосновательна, как и идея о том, что бог создал мир 5 минут назад, и нет никаких мыслимых способов опровергнуть это. Впрочем, стоит заметить, что то же самое относится и к любым других сверхъестественным и натуралистическим конспирологическим гипотезам о мире, например, к утверждению, что у меня во дворе живут эльфы, которые исчезают всякий раз, когда на них кто-то смотрит или пытается запечатлеть. Если какая-то гипотеза создана так, что её никак нельзя опровергнуть, учёные имеют полное право не принимать её во внимание, и здесь мы сходимся во мнении со Скоттом и Пильюччи.

Критики также отмечают, что сторонники сверхъестественных объяснений, особенно теоретики ТРЗ, часто используют уклончивые манёвры, которые делают их теории эмпирически неопровержимыми. Например, в ответ на антителеологический аргумент, Майкл Бихи попросту ответил, что мы не имеет никакой научной информации о характере и намерениях создателя, поэтому причины несовершенств в его замысле не постижимы, и любые гипотезы на эту тему — чистой воды метафизика. Пеннок справедливо отверг эту защитную стратегию:

Этот аргумент имеет фактически непроницаемую защиту […] Бихи успешно изолировал аргумент творения по замыслу от аргумента от несовершенства. Имея такую амортизацию, этот аргумент полностью защищён от какого-либо воздействия.

(Пеннок (Pennock) 1999, 249).

Это напоминает наблюдение Дарвина о том, что многие сверхъестественные «объяснения» биологического и физического мира просто «пересказывают факты возвышенным слогом» (Дарвин (Darwin) 1998 (1859), 151). Они не создают новых прогнозов, потому что их предположения «явно созданы, чтобы соглашаться с уже известными фактами […] и ничего больше» (Уорролл (Worrall) 2004, 68).

Впрочем, нам нужно правильно истолковывать защитные стратегии и непродуманные манёвры креационистов, не принимая их за естественные проблемы сверхъестественных объяснений. Конечно же, сторонники ТРЗ заслуживают порицания за попытки обеспечить неприкосновенность, но как мы видим, их нежелание брать на себя эмпирические риски — просто индикатор бедственного состояния их стратегии исследований. В конце концов, обращение к защитным стратегиям — типичная черта псевдонаук, сверхъестественных и любых других (Баудри (Boudry) и Бракман (Braeckman) 2010).

Таким образом, если бы они выбрали такую стратегию, сторонники ТРЗ с лёгкостью смогли бы наделить якобы сверхъестественного создателя особыми свойствами и намерениями таким образом, чтобы гипотеза замысла породила неожиданные прогнозы и была бы «несовместима со всевозможными наблюдениями натуралистического мира», как заявляет Скотт (Скотт (Scott) 2004, 20; Рихтер (Richter) 2002, 21). Например, если предположить, что создатель великодушен и создал Вселенную с добрыми намерениями, как это делают многие теисты, можно столкнуться с проблемой зла и страданий в мире (Юм (Hume) 2007 [1779]; Китчер (Kitcher) 2007, 130). В ответ на защиту ПМН Скотта, Рид Рихтер заявляет, что «”сверхъестественное” — это не обязательно произвольные непостоянные действия, как это утверждает Скотт».

Более того, даже если мы говорим о всеведущем и всемогущем боге, совершенно ясно, что он может сделать своё существование абсолютно не обнаруживаемым, однако это не означает, что он именно так и сделал. Всемогущий бог мог бы открыться миру и оставить неоспоримые следы своей бурной деятельности, именно так он и сделал, по мнению натуралистических теологов 19 века. В качестве интересной аналогии приведём рассказ Станислава Лема «Не буду служить», в котором программистам удалось создать обладающую самосознанием форму жизни в искусственной математической среде, чьи свойства фундаментально отличались от трёхмерного пространства и одномерного времени мира её создателей (Лем (Lem) 1999, 167-196). В процессе мониторинга и наблюдения за «персоноидами», программист заметил, что его создания стали строить гипотезы о своём происхождении и существовании создателя. На протяжении рассказа «сверхъестественный» создатель оставался незаметным для персоноидов, но только потому, что программист по этическим соображениям решил не раскрывать своё существование, используя политику невмешательства. Тем не менее, он мог бы с лёгкостью открыться миру своих созданий, если бы не выбрал невмешательство.

Нет рациональных причин верить, что мы в положении персоноидов из рассказа «Не буду служить», но этот рассказ проясняет, что сверхъестественное вмешательство может быть непосредственным и поддающимся обнаружению наукой (Рихтер (Richter) 2002), даже если бы у нас не было полного доступа к сфере сверхъестественного из-за того, что мы трёхмерные существа из материи и энергии. Танер Эдис описал в общих чертах метафизическую картину мира, в которой сверхъестественный создатель пребывает за пределами натуралистического мира, но может вмешиваться в него. Виктор Стенджер даже составил список гипотетических наблюдений, которые подтвердили бы гипотезу бога (Stenger) 2008, 231-234). Мы упоминали якобы терапевтический эффект молитвы как один из возможных способов научно доказать сверхъестественное. В общем, если захочется продемонстрировать сверхъестественное, придётся «искать нарушающий натуралистическую систему способ, который смог бы отобразить реальность за пределами материального мира» (Эдис (Edis) 2002, 43). Повторяющиеся чудеса или паранормальные явления, «оставили бы неизгладимый след в натуралистической картине мира» (Эдис (Edis) 2002, 188). И если бы мы смогли обнаружить особые механизмы происхождения подобных чудес, они прояснили бы природу сверхъестественной силы или даже сверхъестественного существа, которые стоят за ними.

Мы делаем вывод, что аргумент «подлинной неопровержимости» неправильно истолковывает типичные защитные стратегии и непродуманные манёвры креационистов, принимая их за общие естественные проблемы сверхъестественных объяснений.

Обсуждение и заключение

В настоящей статье мы сделали критический обзор пяти аргументов в поддержку концепции МН как естественного свойства науки (ПМН) и нашли их недостаточными: аргумент, основанный на определении науки, аргумент естественной закономерности, аргумент «ограничитель науки», аргумент методологической необходимости и аргумент проверяемости. В качестве альтернативы мы привели доводы в пользу МН в качестве временной и эмпирически обоснованной приверженности учёных натуралистическим причинам и объяснениям, которая, по сути, подлежит отмене при наличии исчерпывающих и неопровержимых эмпирических доказательств (ВМН). Эволюционистам надёжнее принимать сверхъестественные объяснения только на основании доказательств, а не из философских мотивов.

Бесчисленное количество попыток доказать существование сверхъестественных и паранормальных явлений могло увенчаться успехом (Хамфри (Humphrey) 1996, 23-28; (Эдис (Edis) 1998). Как мы обсуждали в последнем разделе, если предполагаемый сверхъестественный создатель не вовлечён в какой-то грандиозный заговор, цель которого — сделать существование создателя не обнаруживаемым для нас, будет не очень сложно найти научные доказательства его существования.

В своём письме к биологу Эйсу Грею Дарвин размышлял, что могло бы склонить его к идее разумного замысла (см. также Койн (Coyne) 2009) [18]:

Если бы я увидел ангела, сошедшего на Землю учить нас добру, и, убедившись на основании того, что и другие люди видят его, что я ещё не сошёл с ума, я бы поверил в творца. Если бы я мог быть абсолютно уверен, что жизнь и разум каким-то неведомым путём суть функции другой невесомой силы, это убедило бы меня. Если бы человек был создан из меди или железа и не находился бы ни в каком родстве с любым другим когда-либо жившим организмом, быть может, я бы убедился. Но всё это детская болтовня.

(Дарвин (Darwin) 2000, 169-170).

Хотя идея бесспорного доказательства разумного замысла, вероятно, ошибочна, можно легко представить совокупность наблюдений, которая привнесла бы достоверность в гипотезу сверхъестественного происхождения жизни (см. также Койн (Coyne) 2009; Рихтер (Richter) 2002). Представьте, что виды просто неожиданно стали окаменелостями без каких-либо видимых следов эволюционного происхождения и доказуемых связей между видами. Представьте, что результаты всех доступных методов исследования сошлись на том, что возраст Земли и Вселенной составляет 6000 лет, и все попытки объяснить живые системы какой-либо совокупностью природных механизмов неизменно заканчивались провалом. И в довершение всего, представьте, что буквы книги Бытия, как оказалось, зашифрованы в коде ДНК человека (для обсуждения достоверных подписей создателя, см. Деннет (Dennett) 1996, 316-318). Это может показаться нелепым, но в этом нет никаких логических противоречий; и сложно отрицать, что это было бы мощным доказательством гипотезы сверхъестественного вмешательства в нашу Вселенную (для естественных возражений против аргумента творения по замыслу, см. Собер (Sober) 2008) [19].

Таким образом, натуралистам не нужно обращаться к аргументу логической или концептуальной невозможности сверхъестественного, так как в любом случае это неразумно. Как заметил Сахотра Саркар, философская скромность учит нас, что все научное знание подвержено ошибкам, и мы не можем с абсолютной уверенностью исключить какую-либо метафизическую картину мира. Метафизические трансформации случались и раньше, хотя и не столь радикальные, как например это произошло с ньютоновской теорией гравитации (концепция дальнодействия) и в особенности с приходом эры квантовой механики (отказ от классического детерминизма). Неоспоримые эмпирические доказательства могут, хоть и маловероятно, превзойти методологически нестыковки (Саркар (Sarkar) 2007; см. также Коперски(Koperski) 2008).

В другой работе мы также продемонстрировали (Будри (Boudry) 2009) [20], что принцип ПМН — не самая удачная попытка примирить науку и религию. Исключив сверхъестественное из науки на основании философии, ПМН дал анти-эволюционистам возможность обвинить учёных в философских предрассудках и догматизме. В итоге они использовали некоторые из философских недостатков, которые мы обсудили в этой статье. По нашему мнению, концепция ВМН защищена от подобных философских проблем и представляет более точную картину особой роли и логическое обоснование научной натуралистической методологии.

Мартен Баудри (Maarten Boudry), Стефан Бланке (Stefaan Blancke), Йохан Бракман (Johan Braeckman). «How not to attack Intelligent Design Creationism: Philosophical misconceptions about Methodological Naturalism». Found Sci (2010) 15: 227.

Список литературы смотрите в первоисточнике.

Над переводом работали Вероника Чупрова и Валерия Антонова, иллюстрация Евгении Пилат.

Благодарности

Авторы хотели бы поблагодарить Джона Тихэна, Хермана Филипсе, Филипа Букенса и Танера Эдиса за мотивирующие обсуждения и комментарии, а также Шарлотту де Беккер за корректуру. Мы также благодарим рецензентов журнала Foundations of Science за их полезные комментарии и предложения.

Примечания

1. Так как принцип МН в прошлом подвергался нападкам от сторонников движения ТРЗ, чтобы избежать какой-либо путаницы, мы хотели бы пояснить нашу точку зрения на начальном этапе и заявить, что мы ни в коей мере не поддерживаем ТРЗ. Мы полностью согласны с мнением большинства учёных и философов, что ТРЗ не имеет никаких научных заслуг, но мы отличаемся тем, что отвергаем ТРЗ на серьёзных основаниях.

2. См. также нашу рукопись:
«Подарок анти-эволюционистам: провальная стратегия исключения сверхъестественного из области науки» (Grist to the mill of anti-evolutionism: the failed strategy of ruling the supernatural out of science a priori) (Баудри (Boudry), Бланке (Blancke), Бракман (Braeckman) 2010).

3. В своих недавних публикациях Рьюз использовал более прагматичный подход, утверждая, что учёные принимают МН на основании его успехов в прошлом. Для примера см. Рьюз (Ruse) (2006, 47-51).

4. Проблемы, связанные с определением слова «сверхъестественный», будут рассмотрены ниже.

5. Другой способ поддержать аналитическое определение — это утверждать, что наука попросту перестала бы быть научной, как только сверхъестественные объяснения увенчались бы успехом. Майкл Рьюз, например, писал, что «даже если научный креационизм полностью достигнет статуса науки, это не принесёт ему ни научные объяснения, ни научное происхождение. Хотя это докажет, что в ТРЗ нет ни научных объяснений, ни научного происхождения» (Рьюз (Ruse) 1982, 322; см. также Хот (Haught) 2000, 201).

6. Довольно интересна дискуссия на эту тему между Плантингой и Рьюзом. Плантинга протестует против апелляции Рьюза к аргументу определения науки: «тяжело понять, почему что-то похожее на действительно серьёзные дебаты о том, что является, а что не является наукой, основываются на апелляции к определению» (Плантинга (Plantinga) 2001, 345). В своём ответе Рюьз, кажется, соглашается, что решение, принятое только на основе аналитического определения, неудовлетворительно, и он отрицает, что у него были такие намерения. Он согласился, что «эта победа, в общем-то, была бы слишком лёгкой» (Рьюз (Ruse) 2005, 50). Пытаясь объяснить значение своей апелляции к определению, Рьюз запутывается в собственных аргументах: «Я пытаюсь предложить лексическое определение, я пытаюсь охарактеризовать применение термина “наука”». То, что мы обычно подразумеваем под словом “наука”, имеет отношение к методологическому натурализму, но не имеет никакого отношения к богу. Я говорю вовсе не о том, существует бог или нет, и играет ли он какую-то роль в мире. Я просто говорю, что наука не допускает такой возможности с научной точки зрения» (Рьюз (Ruse) 2005, 50). Тяжело понять, почему лексическое определение слова «наука» имеет больший эпистемологический вес, чем аналитическое.

7. Хотя аналитическое определение сверхъестественного не связано с ТРЗ и потому неинтересно в этом контексте, стоит отметить, что оно хорошо согласуется с психологической функцией широко распространённого значения «сверхъестественного», что является веской причиной для притягательности этой темы. Людей привлекает таинственное, то, что, кажется, опровергает привычный опыт и научные объяснения, и они называют это «сверхъестественным» или «паранормальным». Если дать какому-либо феномену надлежащее научное объяснение, он перестанет удовлетворять запросам людей, которые нуждаются в таинственном, поэтому они начнут искать что-то ещё.

8. Если принять позицию философского натурализма (ФН), эта причинно-следственная связь не работает. Декарт столкнулся с этой проблемой, когда предположил, что шишковидная железа — это то место, где душа взаимодействует с телом. Впрочем, чисто гипотетически, мы можем представить себе логическую возможность идеи сверхъестественного вмешательства.

9. Уже в 1748 году Дэвид Юм предупреждал: «Многочисленные примеры вымышленных чудес, пророчеств и сверхъестественных явлений, ложность которых во все времена обнаруживалась благодаря контрдоказательствам или их собственной нелепости, в достаточной степени доказывают сильную склонность человечества к необычайному и чудесному, и, разумеется, должны внушать подозрение ко всем подобным рассказам» (Юм (Hume) 2000 [1748], 89).

10. Он допускал, что гипотезы, включающие в себя сверхъестественную причинность, терпели неудачи на протяжении всей истории науки, но, в конце концов, он не считал, что это фундаментальное обоснование МН (см. также Скотт (Scott) 2004). «Очевидно, что наука сталкивается с таким подходом, не только потому, что подобная настойчивость была успешна в прошлом» (Пеннок (Pennock) 1999, 196).

11. Для того, чтобы быть причисленным к лику святых Римской Католической церкви, человек должен совершить чудесное исцеление с того света. После этого, якобы чудо должно быть исследовано медицинской комиссией при Конгрегации по канонизации Святых, коллегий докторов, одобренных Ватиканом, чтобы установить, являлось ли выздоровление внезапным и долговременным, чтобы исключить научное объяснение этого исцеления. Впрочем, мнимые чудеса по большей части не принимаются научным сообществом.

12. Верно, что подобное сверхъестественное вмешательство подтолкнёт науку к полному пересмотру фундаментального закона сохранения энергии, или к появлению новых исключений из этого закона.

13. «Дело в том, что рассмотрение вопроса о конечных причинах в физике совершенно изгнало из неё изучение физических причин, так что люди к огромному ущербу для науки успокоились на этих удовлетворительных и кажущихся правдоподобными причинах, перестав настойчиво стремиться к исследованию реальных и подлинных физических причин» Цитируется по Рьюзу (Ruse) (2004, 16).

14. Дарвин, возможно, выступал в поддержку благоразумного обоснования в стремлении к натуралистическим объяснениям. В книге «О выражении эмоций у человека и животных» (The Expressions of the Emotions in Man and Animals) он писал: «Без сомнения, до тех пор, пока мы смотрим на человека и на всех остальных животных как на независимые творения, наше естественное стремление исследовать, насколько это возможно, причины выражения эмоций заметно тормозится. Этой доктриной можно одинаково хорошо объяснить решительно все, что угодно; она оказалась столь же гибельной для науки о выражении, как и для любой другой отрасли естествознания». [курсивом даны наши комментарии] (Дарвин (Darwin) 1965 (1872), (цитируется в Шанкс (Shanks) 2004, 62).

15. Колин Макгинн утверждал, что человеческий мозг когнитивно закрыт для некоторых фундаментальных проблем (см. Макгинн (McGinn) 1994).

16. Другой пример этого аргумента см. у Миллера (Miller) (2009, 127).

17. Не считая этого, мы полностью согласны с объяснением Форрест метафизического натурализма как «находящегося за пределами методов и открытий, соответствующих современной науке» и «единственное разумное метафизическое заключение — если разумное значит одновременно и эмпирически обоснованное, и логически последовательное» (Форрест (Forrest) 2000, 8, 9).

18. Похожий аргумент был представлен Клеанфом в «Диалогах» Юма, о естественной религии (Юм (Hume) 2007 [1779]).

19. Философ науки Эллиотт Собер утверждал, что аргумент замысла, по сути, неполноценен (Собер (Sober) 2008, 109-188). В конечном счёте, мы считаем, что его возражения априори напрасны, так как его собственная реконструкция аргумента замысла в контексте вероятности не отражает аргумент полностью. Собер допускает, что главная проблема его реконструкции состоит в том, что ценность вероятности может быть повышена искусственно, чтобы подогнать гипотезу под наблюдения. Например, если «Н = существование сверхъестественного всемогущего создателя, для которого жгутики бактерий — приоритет номер один» и «О = существование жгутиков бактерий», то вероятность (Р) будет равна Р = О | Н. Решение Собера — отклонить любые допущения о характере и намерениях предполагаемого создателя, потому что ни то, ни другое не может быть подтверждено независимо друг от друга. Но это действие слишком ограничено, так как оно совершенно отсекает «интересные» гипотезы, то есть гипотезы, минимально согласующиеся с наблюдениями (в конце концов, нам не интересны гипотетические создатели, не заинтересованные в создании мира, подобного нашему, или не способные его создать). К сожалению, в силу ограниченного объёма, мы не можем обсудить убедительные аргументы Собера, хотя они заслуживают внимания.

20. См. также нашу рукопись: «Подарок анти-эволюционистам: провальная стратегия исключения сверхъестественного из области науки» (Grist to the mill of anti-evolutionism: the failed strategy of ruling the supernatural out of science a priori) (Баудри (Boudry), Бланке (Blancke), Бракман (Braeckman) 2010).

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

Оставить комментарий

Добавить комментарий