Беседа с Дэном Деннетом

Дэниел Клемент Деннет (Daniel Clement Dennett) является профессором философии в Школе Флетчера и содиректором центра когнитивных исследований при Университете Тафтса в Бостоне; как писатель профессор Деннет известен своими трактатами по эволюции: «Опасная идея Дарвина» («Darwin’s Dangerous Idea», 1995), «Эволюция свободы» («Freedom Evolves», 2003).

Одна из его самых неоднозначных книг «Разрушая чары: религия как природное явление» («Breaking the Spell: Religion as a Natural Phenomenon», 2006) считается важнейшей вехой в развитии современного атеистического сообщества и сделала своего автора одним из «Четырёх всадников нового атеизма», наряду с британским биологом Ричардом Докинзом (Richard Dawkins), американским журналистом Кристофером Хитченсом (Christopher Hitchens) и американским нейробиологом Сэмом Харрисом (Sam Harris). Недавно профессор Деннет опубликовал книгу на основе своего исследования «Использование шуток для перепроектировки сознания» («Inside Jokes: Using Humor to Reverse-engineer the Mind», 2011).

Беседу ведёт Кауштуб Адхикари (Kaustubh Adhikari). Будучи родом из восточной Индии, на момент интервью он заканчивал факультет биостатистики Института общественного здравоохранения Гарвардского университета. В 2009 году он получил премию Роберта Балентина Рида за выдающиеся достижения в области биостатистики. Является редактором двуязычного (английский/бангла) интернет-журнала «Паланкин» («Palki»), а также регулярно выступает в нескольких интернет-группах по темам рациональности, скептицизма и современного атеизма.


Позвольте начать с вопроса — вы были в Индии?

Никогда! Это действительно единственная крупная страна, где я не был. Я был в Китае, в Японии…

Тогда я надеюсь, что вы когда-нибудь там побываете.

Я тоже на это надеюсь! Беда в том, что я не хочу ехать туда на три дня; если и поеду в Индию, то хочу провести там какое-то время, знаете, мне трудно выделить месяц или хотя бы три недели.

Вас воспитывали как атеиста?

Ну, я посещал воскресную школу и мальчишкой до старших классов ходил в церковь. Моя семья не была особенно религиозна — мама не ходила с нами в церковь; по правде говоря, иногда она ходила в Унитарианскую церковь, их священник ей нравился больше. Так что я получил надлежащее протестантское образование, узнал много о Библии, пел в хоре и некоторое время увлекался религией, как и все подростки. Но в какой-то момент она меня разочаровала, я подумал: «Я в это не верю!».

Когда это случилось?

Мне было четырнадцать или пятнадцать…

И когда же вы перешли от обычного атеизма к активному?

В последние несколько лет. Думаю, подтолкнул меня к этому рост беспокойства по поводу права на свободу вероисповедания в Америке и его растущего влияния на политику, всё это настолько жалко и плачевно, что я не смог просто сидеть на месте.

Ричард Докинз рассказал мне о движении Брайтс. Я поразмыслил над этим и написал о движении обзорную статью в New York Times, в то время как он написал статью в The Guardian. Возможно, это и было поворотной точкой. После выхода статьи в июле 2003 года реакция была ошеломительной. Я получал сотни и сотни писем от людей со всей страны. Многие из них призвали меня не останавливаться на достигнутом теперь, когда я был в центре внимания.

Я не хотел писать книгу по атеизму. Но я много думал и хотел написать о культурной эволюции и о религии как о природном явлении. И тогда мне пришла идея написать «Разрушая чары».

Это было реальное отступление от моего исследования. Я сразу, как только смог, переключился с того, над чем работал, на книгу, но работа давалась мне тяжело. Я не жалею, что занялся этим, но сейчас стараюсь заниматься тем, что меня действительно волнует — теориями сознания.

Почти у всех «четырёх всадников» есть свои вебсайты: у Ричарда Докинза richarddawkins.net, у Сэма Харриса — samharris.org и так далее. Вы же пишете обзорные статьи, но у вас нет ресурса, где бы находились все ваши работы по атеизму.

Совершенно верно, такого ресурса у меня нет, но если бы он и был, у меня просто не осталось бы времени заниматься своей работой! Я имею в виду, что Ричард официально ушел на пенсию, Кристофер — журналист, Сэм Харрис — молод и обладает безграничной энергией, и, кстати, он более вовлечён в эту сферу, чем в работу по неврологии. А у меня всё ещё множество сторонних проектов.

Но на самом деле проект, над которым я сейчас работаю с Линдой ЛаСкола, в рамках которого мы проводим глубоко конфиденциальные интервью с неверующими пасторами и священниками, развивается и отнимает у меня всё больше времени! И я очень рад, что мы этим занимаемся.

Первая статья на эту тему вышла в 2010 году, где вы признались, что точно не знаете, но хотели бы узнать, сколько на самом деле таких людей. Появились новые данные?

Мы приближаемся к завершению второй фазы. Линда взяла большое количество интервью. Мы несколько расширили наши взгляды. У нас всё ещё недостаточно сведений в некоторых областях — много протестантов, но недостаточно католиков. Но у нас есть несколько мормонов. Всё ещё нет имамов, вообще нет мусульман по всем понятным причинам; это не означает, что таких нет в этих религиях, но они поставят свою жизнь под угрозу, если заявят об этом! Конечно, они все рискуют, но для мусульманского проповедника заявить о своём сомнении в вере означает подвергнуть свою жизнь опасности.

Результат впечатляющий — я с нетерпением жду возможности опубликовать вместе с Линдой результаты работы над второй фазой. У нас до сих пор нет точного определения, насколько этот феномен распространен — мы уверены, что довольно широко: среди откликнувшихся работников церкви никто не сказал: «Они это придумали, они всё преувеличивают, ничего такого нет». Все знают, что есть такая проблема, и она довольна обширна. Возможно, в третьей фазе нам удастся разработать некий национальний опрос, который обеспечит нас объективными числовыми данными.

Сколько людей приняло участие во второй фазе?

Я не знаю точных цифр, но мы опросили более чем в два раза большее количество людей, чем в первоначальной группе. Это также вовлекло меня во второй проект, в котором я принимаю не активное участие — я не мог бы принять активного участия — под названием «Проект духовенства» («Clergy Project»), и мне кажется, через несколько дней он будет доступен в режиме онлайн! Это высоко защищённый вебсайт для бывших священников, а также для действующих священнослужителей, которые находятся в затруднительном положении, созданный с целью помочь им общаться между собой без огласки. Это означает, что у меня нет к нему доступа.

Он работает уже несколько месяцев на экспериментальной основе. Линда сыграла ключевую роль в разработке сайта, но она имеет не больше прав доступа, чем я, так как не является членом духовенства. В настоящее время они сами управляют сайтом при финансовой поддержке фонда Ричарда Докинза, я поддерживаю сайт и выступаю в качестве советника, но это полностью их проект. И очень скоро о нем услышат.

Вы просматриваете работы других людей онлайн, например Патрика Конделла (Pat Condell) на Youtube?

Я провожу слишком много времени, отвечая на электронные письма! Я не такой уж большой фанат интернета. У меня есть отличная ценнейшая семья информаторов, которые присылают мне интересные вещи. И я доверяю их мнению о том, что действительно нужно посмотреть. Я решил, что если буду проводить больше времени в интернете, моя работоспособность снизится, а оно того не стоит. И всё закончится тем, что я буду просматривать материал, который не имеет ко мне отношения. А такого я получаю много.

Вы получали какие-нибудь угрозы, особенно после написания книги о религии?

До выхода «Разрушая чары» мы думали — люди мне говорили, — что моя жизнь будет в опасности и что я буду получать много угроз. И я не знал, что это всё неправда, и принял меры предосторожности. Знаете, у меня действительно есть папка с письмами ненависти, на которые мы отвечаем не так, как на обычные письма. Но писем не так уж и много. Это не большая проблема.

Какие меры предосторожности вы приняли?

Ну, когда книга впервые вышла, я предпринял больше мер, чем сейчас. Хотя мы хотим это изменить, я не публикую маршрут своих путешествий на своём личном сайте. Я позволяю людям публиковать мои интервью, что они и делают повсеместно; но я никому не показываю список мест, куда собираюсь. Если кто-либо захочет меня выследить, им придётся над этим поработать. Но я просто не обращаю на это внимания.

Как вы относитесь к тому, что ярлык «воинствующий атеист» приписывают и активным атеистам?

Если вы собираетесь изменить политическую ситуацию в мире, быть влиятельным, заставить людей обратить внимание на то, на что они раньше внимания не обращали, вы должны понимать, что те, кто это заметит, будут реагировать — позитивно или негативно. Если это будет негативная реакция, то они постараются очернить, извратить и опорочить вашу репутацию.

Это ничуть меня не удивило, не встревожило; по правде сказать, меня больше воодушевил тот факт, что четырьмя всадниками было написано пять или шесть книг, а против нас были написаны дюжины книг! И ни одна из них не стоит того, чтобы на неё реагировать или отвечать. Но сам факт, что религиозные приверженцы почувствовали, что необходимо написать опровержение, говорит о том, что мы задели их за живое. Было весело найти бреши в их обороне.

Некоторое время назад я подумывал назвать всё это «ложь во имя Христа». Но потом придумал термин получше. Я придумал «выдуманную веру», потому что «выдумка» — более мягкое выражение, чем «ложь»: «ты выдумщик» очень отличается от «ты лгун». И я начал привлекать внимание к примерам выдуманной веры. Я получил по крайней мере одно публичное признание и расплату от выдумщиков веры, обличенное в слова «а знаете, он прав; я был выдумщиком веры и сожалею об этом».

Таким образом, вы понимаете, это целое явление — они не могут удержаться от соблазна исказить истину, вот и искажают! И всё, что остаётся сделать — это задать вопрос: «Вы заметили, что люди не могут удержаться от соблазна исказить истину? Как вы думаете, что происходит? Почему они не могут просто сказать правду?»

Кстати о термине «четыре всадника нового атеизма», кто его придумал?

Я не знаю, кто придумал «четырёх всадников». Не имею представления, кто начал это, но нас это забавляло.

С этим термином обычно связывают негативные ассоциации — с апокалипсисом, смертью, разрушением — как вы к этому относитесь?

Я думаю, что единственное, что в этом неправильно, это что нас всего четверо! По правде сказать, в мире очень много свободомыслящих атеистов, которые хотели бы примкнуть к нашим рядам. И я не думаю, что это наше желание. Это негативное побочное действие ярлыка, и когда этот вопрос поднимается, я стараюсь уделять должное внимание тем, кто делает хорошо ту же работу, но не получает за это должного внимания.

Если бы вы могли расширить круг из четырёх, кто бы вошел в него?

Я не хотел бы этого делать — я назову вам три или четыре имени, и тем самым оскорблю семь или восемь других людей! Я знаю очень много достойных.

Не могли бы Вы парой слов охарактеризовать вашу четвёрку?

Мы занимаемся разным, но это всё нужные вещи. Ричард проявил себя блестяще в выявлении явной нелепости и невероятности религиозных учений. Кристофер показал, сколько вреда может причинить религия. По моему мнению, Сэм в этом отношении более похож на Кристофера.

И я, как часть четвёрки… обычно в своём деле представляю плохого полицейского. Я всегда склонялся к мнению, что религия могла бы делать много хорошего для многих людей и должна строго следовать по этому пути, пытаясь найти альтернативные способы, как это сделать, и всё же я полностью согласен с тремя мнениями о зле. Но я бы хотел обратить особое внимание на то, что это — неоднородное явление, и мы должны принимать всерьёз то хорошее, что оно могло бы принести.

Если подумать о религии как о природном явлении, вы увидите и другие природные явления вроде неё. Потопы ужасны, но иногда и полезны; в них есть позитивные стороны. Паразиты могут принести вам пользу, если вы слишком стерильны — если вы были слишком стерильны в детстве, то будете уязвимы; вам необходимо проводить время в грязи и пыли. Эти вещи очевидны, и мне кажется, мы должны признать это и не бояться осознать, что та поддержка, которую может дать религия человеку, группе людей или нации чрезвычайно ценна. Это как с медициной — сильные лекарства могут иметь тяжёлые побочные действия, но иногда вас могут спасти только они.

Такого явно не ожидаешь от одного из четырёх всадников!

Думаю, это часть выдумки веры — когда люди пишут о нашей четвёрке, они говорят о том, какие мы суровые и резкие, как мы выступаем за исчезновение религии — и они цитируют Ричарда, Кристофера или Сэма, но они никогда не цитируют меня, а ведь я никогда ничего подобного не говорил! Они как бы оставляют меня в стороне; ведь они не могут наказать меня за то, чего я не делал. Но если хотите знать, я полностью поддерживаю то, что Кристофер и Ричард говорят о негативных аспектах.

Особенно в США, которые являются центром атеистического движения, термин атеизм известен всем, и все знают, что атеисты среди нас, но оказывается недостаточно давления для того, чтобы атеизм был признан, такого давления, как, например, за признание гомосексуальности в 1980-90х. Я просмотрел опрос Gallup за 2011 год, в котором только 50% совершеннолетних американцев согласились бы на то, чтобы их президент был атеистом, в то время как 70% согласны на гомосексуала, а у меньших религиозных групп, таких как мормоны, показатели намного выше. Почему атеизм не получает такого толчка?

Да. Именно поэтому было основано движение Брайтс — чтобы создать положительный образ атеистов, гуманистов и вольнодумцев. Мне казалось, что это очевидная идея, и я всё ещё счастлив, что являюсь одним из Брайтов. Термин пока ещё не закрепился. Но вполне может. «Атеист» воспринимается негативно большинством американцев в той же мере, как когда-то «гомосексуал». Слово «гей» было блестящим политическим ходом. Так и слово «bright» могло бы произвести тот же эффект, и сможет в будущем, но пока нет.

Я думаю, то, что мы сделали, — это вытащили атеизм, как шило из мешка. В любом случае, мы всё больше и больше делаем его социально приемлемым. Люди начинают понимать, что в нём действительно есть польза. Потом они обычно признаются всему миру: «Ну, раз вы спросили, я тоже атеист!». По-моему, очень важно показать, что среди атеистов есть милые и замечательные люди. Я думаю, знаменитые атеисты играют важную роль здесь. И то, что религиозных людей это раздражает, я воспринимаю как хороший знак.

В дебатах «между новыми атеистами и умеренными атеистами», где некоторые называют новых атеистов более воинствующими, что, по вашему, могло бы объединить эти группы?

Я не знаю. Я считаю, что должно произойти несколько событий. Нам нужен спокойный, холодный, убеждающий ритм правды — о том, как нелепы официальные верования, и о том, что мы должны выйти за рамки идей каменного века. Нам также необходимо — и я на этом делаю акцент — объяснить религиозным приверженцам, что они не являются не-атеистами; на свете полно религиозных атеистов — и это полностью противоречит тому, что они знали раньше, это очень действенная сила против их лицемерия. И она не такая милостивая, как они раньше думали.

Английский писатель Джон Грэй (John Gray) недавно написал эссе под названием «верить вкратце», идею он взял из моей главы под названием «вера вкратце»; но он довольно забавно заметил, «это то, что по-прежнему происходит с религией, это все ещё «вера вкратце» — а религия ведь совсем не об этом». Конечно, в этом смысле он прав, и я выражал ту же точку зрения. Но он говорит о том, что он поощряет такое систематическое лицемерие — «да ладно вам, мы не верим во всякие верования, мы просто говорим, что верим».

И это как раз то, что мы выяснили в ходе исследования с ЛаСкола. Принципы, которыми руководствуется духовенство — и у нас есть несколько конкретных цитат по этому поводу — вариации на клятву Гиппократа в медицине: «не навреди» перефразирована в «во-первых, не подорви веру у своих самых буквально-верующих и традиционно верующих, никогда не проповедуй ничего, что может расстроить самого наивного и буквально-верующего члена конгрегации». Это означает, что проповедники — своего рода лицемеры, они считаются подлинно верующими только в том случае, если соблюдают кредо перед всем миром, который считает их убеждения наивными, но либеральные члены конгрегации должны понимать, что всё это лишь метафора.

Но они не говорят об этом. Я же хочу, чтобы они об этом говорили. Я хочу обратить на это внимание. И это значит, что люди вроде Джона Грэя играют мне на руку! Он тоже поднимает эту тему. Я хочу сказать: «Да послушайте, что говорит этот человек! Начните уже задавать вопросы другим членам вашей церкви, если у вас хватит смелости, потому что священник не скажет вам, что всё это лишь метафора». А почему бы и нет? Если это то, что они говорят между собой, почему бы не сказать это публично?

Вот почему у работающих священников нет времени на занятия теологией. Любители теологии практически все атеисты — бог, в которого они верят, сильно отличается от того, в кого верят обычные верующие.

В нашем изначально индуистском сообществе множество людей не подчиняется вероучениям и доктринам, но они уважают тех, кто следует ритуалам и держится за свою веру — они считают, что этим людям необходима их вера, и ценят эту потребность. И я провёл много времени, размышляя, как охарактеризовать это поведение. И когда я прочитал главу о вере в вашей книге, получил удовлетворение от того, что нашёл подходящий термин.

Да, и такие люди есть. Мне кажется, я ухватился за что-то, о чём нужно поговорить и чему нужно было название.

Считается, что все дети рождаются атеистами и такими и вырастут без соответствующего внушения…

Я не помню, чтобы говорил такое, но я считаю, что в любом случае им необходимо об этом рассказать. Позвольте детям быть любопытными настолько, насколько они пожелают, и, возможно, они станут атеистами, а может и нет. Так, по крайней мере, у них будет шведский стол возможностей.

Но с другой стороны, исследования показали, что дети с их креативностью и воображением часто приписывают антропоморфные черты неодушевлённым предметам и, в силу своего возраста, объясняют некоторые события существованием какой-то сверхъестественной «силы» или «власти». Разве это — не вид личного бога для них?

Вчера кто-то послал мне мультфильм, где ребёнок стоит со своей матерью, а перед ним женщина в футболке, на которой стрелка указывает наверх и надпись «Я с Ним», ребёнок спрашивает у женщины: «А не слишком ли вы взрослая, чтобы иметь воображаемых друзей?». Отличный мультфильм, и я хочу его использовать в своих выступлениях.

Да, мне кажется, это то, что я называю «интенциональная установка» («intentional stance»), гиперактивное устройство обнаружения — источник для религии в эволюционной биологии. Это очень восприимчивый рефлекс — поиск того самого встроенного устройства. И когда оно раскидывает свою сеть, появляются гоблины, эльфы, домовые и феи.

Читая отзывы к вашей книге «Разрушая чары», я наткнулся на тот, в котором говорится о теории, представленной в марксистской идеологии, о происхождении религии. Идея заключается в том, что при изучении социальной истории человечества становится понятно, что религия возникла вследствие экономических отношений между классами общества.

Иллюстрацией этой идеи являются многочисленные прецеденты в истории, когда священники и правители, часто в содружестве, использовали религию просто как организационную систему, чтобы держать людей в узде — получить возможность преследовать инакомыслящих, называя их богохульниками. То есть, священники создали религию не с духовными мыслями, а в качестве политического инструмента, а люди приняли её не как веру, а как залог безопасности.

Упомянутый выше обозреватель, который пришел из какой-то социалистической сети, заявил, что образовательная система США со времен МакКарти (McCarthy) избегает исследований марксисткой литературы, и возможно, поэтому вы не затронули обсуждение этой идеи. Хотя, тема, затронутая в вашей книге, о трансформации народных религий в организованные религии относится к политической власти, но не в той мере, чтобы люди поняли, что она изобретена исключительно по политическим мотивам. Что вы думаете об этом предположении?

То есть, он думает, что я не полностью раскрыл тему марксисткой теории для читателей?

Прежде всего, я думаю, что в самом заявлении гораздо больше истины, ведь одним из остаточных эффектов антикоммунистической политики США является то, что по-настоящему блестящие работы Маркса, а не марксистов, были упущены. Я думаю, было бы здорово вновь пересмотреть идеи Маркса. Я не очень хорошо с ними знаком, но знаю достаточно, чтобы утверждать, что они содержат много чего интересного. Я также знаю тех, кто преподает его идеи, они, в этом смысле, не марксисты — они как кантианцы — просто эксперты по Марксу, так же, как другие по Канту.

И, по моему мнению, у этой теории много плюсов. Только она должна быть переработана для условий двадцать первого века. Существует тенденция считать идеи Маркса наивным функционализмом, немного похожими на идеи Дюркгейма, где постулируются социальные силы, не сводимые к индивидуальным действиям. То есть нам нужно быть предельно осторожными, совершая нечто подобное. Я думаю, это та самая тема, где Дэвиду Слоану Вилсону (David Sloan Wilson) будет что сказать — по его мнению, мы способны возродить этот вид социального фукционализма, но нам необходимо, по его мнению, принять его с точки зрения группового отбора, а по моему мнению — в рамках меметического и группового отбора. Потребность, лежащая в основе механизма, создающего эти неожиданно возникающие свойства, очень важна; и, по моему мнению, этого у Маркса не было.

Это интересно. То же самое с Фрейдом — на самом деле у Фрейда были хорошие идеи, но они сформулированы так, что к ним уже ничего нельзя добавить. Предполагается, что мы должны воспринимать их «как есть», и это плохо, так как мы могли бы воскресить некоторые идеи Фрейда, если бы нам удалось вытащить их из хрупкой гиператрофии.

Некоторые люди говорят, что движение новых атеистов — это своего рода «привилегированный мужской клуб», в котором не так много женщин-активисток. Как вы думаете, ваше движение смогло бы принять в свои ряды больше женщин?

Да, я наслышан об этом. Есть несколько женщин — например, Натали Ангьер (Natalie Angier); и конечно же прекрасная Айаан Хирси Али (Ayaan Hirsi Ali); ах да, Таслима Насрин (Taslima Nasreen); и кое-кто из Торонто, Иршад Манджи (Irshad Manji) — она не совсем атеист, но она очень четко и здраво критикует ислам изнутри.

Также стоит отметить, что такая же ситуация сохраняется и в религии; в духовенстве не так уж много женщин. Но это меняется; существует множество конфессий, которые не позволяют женщинам входить в число духовенства. Такого рода патриархальная традиция не исчезнет за одну ночь.

Я мог бы выдвинуть некоторые догадки, почему сложилась такая ситуация, но я не хотел бы, чтобы их воспринимали как данные, основанные на исследовании.

Но какая догадка была бы «наиболее вероятной»?

Это немного похоже на ситуация, имевшую место до самого последнего времени, когда в философии было очень мало афро-американцев. Если вы умный афро-американец, то вам незачем изучать философию, есть гораздо более важные вещи. Вложите ваш интеллект и аналитические навыки в более насущные проблемы. И мне кажется, что женщины, которые смогли бы стать блестящими полемиками атеизма, занимаются более важными и насущными для них делами. Например, я считаю, что только нескольким людям суждено стать философами, потому что больше философов нам не нужно. Конечно, есть женщины с необходимыми навыками артикуляции и полемики, а также заинтересованности в том, чтобы стать полемистом атеизма. Но вполне возможно, что у них на уме совсем другое. Если бы, например, они бы хотели стать президентом, это было бы более важной целью; намного важнее иметь женщину-президента, чем женщину среди четырех всадников. И кстати, президентом вам не стать, если вы один из четырёх всадников!

Продолжая рассуждения о «привилегированном мужском клубе», почему среди вас нет участников из Азии, несмотря на то, что у них такое большое население?

Я собирался сказать, что в этом нет политической подоплеки, но это неправда; я считаю индуистский фундаментализм очень серьезной проблемой после всего, что я читал о нем. Работы, которые я читал, написала женщина — Мира Нанда (Meera Nanda). Вы читали работы Миры Нанды? Я на неё ссылался. Но не могу сказать, почему она больше не пишет.

Говоря об индуизме, почему так мало критики индуизма и буддизма по сравнению с христианством и исламом?

Причина может быть проста и немного постыдна: все те, кто занимают почётные места критиков, просто недостаточно знают о других религиях. И, конечно же, это относится и ко мне. Все мои знания о боевом индуизме и любой другой азиатской религии весьма ограничены. Я просто над этим не работал.

Может это быть от того, что они, в некотором смысле, более «мягкие» религии?

Таково моё мнение; кто-то мне сказал, что это иллюзия — если вы подойдете ближе, то увидите, что проблемы схожи. Насколько это точно, я не знаю.

Как-то я разговаривал с индийским популяризатором науки, который сказал, что в нашей культуре есть мягкая форма религиозной практики; и если кто-то становится атеистом, то этот атеизм — мягкий.

Мне это понятно, но у меня нет опыта и данных, чтобы это подтвердить. Мне это кажется правдоподобным.

Сэм Харрис и другие учёные проводили исследование на МРТ. Они пытались установить, как реагирует мозг на некоторые вопросы и ответы. Что вы думаете об изучении возможной связи юмора с деятельностью мозга?

Теория юмора в моей книге базируется, в основном, на работах Мэтью Хёрли (Matthew Hurley). В этой книге, как и ранее в «Объяснённом сознании» («Consciousness Explained», 1991), присутствуют новые и инновационные идеи, и, по правде сказать, довольно самостоятельные. Не хотелось бы привязать их к преждевременной нейроанатомической модели, потому что не хочется отбрасывать эти идеи, если модель окажется неточной.

У меня было много догадок о том, как некоторые процессы будут выглядеть на коре головного мозга и в таламусе, но это не то, в чём заключена суть. На этот счёт я могу ошибаться; я не собираюсь идти на поводу у этих капризов, потому что не хочу быть сбитым с толку сырыми изображениями таламуса.

Всё, что случилось за последние двадцать с лишним лет с момента публикации «Объяснённого сознания», согласуется с теорией, которую я выдвинул, и теперь я могу заняться этим; это и есть один из моих проектов, заняться серьезно нейро-реалиями, которые лежат в основе каркаса головного мозга.

То же, по моему мнению, применимо к книге о юморе. У меня, Мэтью и Рэга есть стремление более точно описать модель и протестировать её. Мне бы хотелось изучить юмор так, как Дэвид Гурон исследовал музыку. Это обширная область. Мы просто не были готовы заняться этим раньше.

Вы рассматриваете юмор, как инструмент атеистического движения? На собрании в Дублине Докинз сказал: «Убеждения, которых придерживаются люди, смешны. И над ними нужно смеяться. Нам нужна сатира, комедия… нам необходимо остроумие».

Ха-ха-ха! Конечно, первое, что замечают люди в религии, это то, что там нет места юмору. Юмору отведено небольшое пространство — юмор, вроде как, противоречит всей идее религии. Религия окружена торжественностью и благочестивыми церемониями, в то время как юмор считается неуместным. Что делает его замечательным инструментом.

Что меня поражает, так это количество шуток о боге и рае в Америке и Европе, я могу припомнить с сотню таких шуток. И религиозные люди часто смеются над ними, так как любят хорошие шутки. Почему же это их не обижает? Я думаю, потому что все знают, что на самом деле это всё сказка!

Пожалуй, закончу вопросом: о чём будет ваша следующая книга?

Она будет об «инструментах сознания».


Над переводом работали Алёна Алексеева, Анастасия Ткаченко и Елена Кочкина, иллюстрировала Ольга Смирнова.

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

Оставить комментарий

Добавить комментарий