Создавая создателей

Возможно, Дарвин чувствовал угрызения совести за расшатывание опор человеческого самодовольства своими доказательствами эволюции — в конце концов, мы больше никогда не сможем считать себя созданными правителями мира, сделанного специально для нас. Как бы то ни было, дописывая последние абзацы своего эпохального «Происхождения видов», он чувствовал себя обязанным подытожить те оплоты традиционной надежды, которые эволюция может поддержать. Долгая продолжительность жизни позволяет как минимум смотреть в отдаленное будущее с некоторой уверенностью, а путь от мягких беспозвоночных до необыкновенных человеческих существ может значить, что эволюция подразумевает прогресс. Дарвин писал: «Отсюда мы можем с некоторой уверенностью рассчитывать на безопасное и продолжительное будущее. И так как естественный отбор действует только в силу и ради блага каждого существа, все качества, телесные и умственные, склонны стремиться к совершенству».

Это успокаивающее мировоззрение всё ещё определяет наше понимание эволюции и её результатов. Как бы то ни было, в центре этой народной интерпретации находятся два редко подвергаемых сомнениям убеждения:

Первое — то, что хотя эволюция произвела на свет невероятно сложное и разветвлённое филогенетическое дерево, жизнь в целом продвинулась от мира, населённого исключительно бактериями, до современной биоты, в которой доминирует исключительный образец нервного прогресса, Хомо Сапиенс. В этом смысле, эволюция неотъемлемо и предсказуемо прогрессивна.

Второе состоит в том, что эволюция, как научил нас Дарвин, работает с помощью естественного отбора. Этот механизм требует, чтобы выжившие в борьбе за существование были лучше адаптированы к окружающей среде. Следовательно, каждый шаг в эволюционной последовательности должен включать в себя точное и замысловатое соответствие организма окружающей среде. Следуя путем естественного отбора, организмы постоянно подстраиваются под изменения в ней и, таким образом, усложняются.

Какая чудесная ирония — поучительная и забавная одновременно, распространяет общее понимание эволюции как прогрессивной последовательности существ, каждое из которых наилучшим образом приспособлено к окружающей среде. Мы верим, что такое понимание эволюции делает наше собственное появление одновременно разумным и естественным. Более того, наша склонность видеть эволюцию как нечто прогрессивное и полностью адаптационное во многом появилось, чтобы обосновать наше собственное присутствие как закономерное следствие из присущих природе законов. Иронично, что для создания существа, равного нам по структурной и неврологической сложности, эволюция должна быть созидательной, то есть, она должна создавать новые структуры с функциями, которые не существовали ранее. Как иначе мог процесс, начавшийся с бактерии, добавить количество новых функций, которого будет достаточно для эволюции человека (или любого сложного многоклеточного существа)? Всё же, если бы в ходе эволюции выживали лишь наиболее приспособленные существа — люди попросту никогда бы не появились.

Точная адаптация, в которой каждая часть подогнана, чтобы выполнять определённую функцию оптимальным способом, может привести только к тупикам и вымиранию. В нашем мире радикально и непредсказуемо изменяющейся среды, эволюционный потенциал для креативного отклика требует, чтобы у организмов был полностью противоположный набор атрибутов, обычно осуждаемых в нашей культуре: неряшливость, огромный потенциал, чудаковатость, непредсказуемость и, прежде всего, универсальность. Ключом является пластичность, а не исключительная точность. Иронично, но, чтобы создать нас, эволюция должна идти путями прямо противоположными тем, что мы приписываем наследию Дарвина для подтверждения нашего традиционного статуса царей природы. Более того, люди смогли возникнуть только потому, что эволюция опровергает то, что мы так долго провозглашали своим естественным правом и статусом. Есть две альтернативы: либо эволюция работает в соответствии с нашими ожиданиями, и у нас нет возможности появиться, или эволюция опровергает наши ожидания и позволяет нам возникнуть. Альтернатив, по сути, нет, так как мы, в конце концов, существуем!

Можно оспорить, что три базовых принципа определяют и делают возможной креативность эволюции в этом смысле — способность создавать новые структуры и функции. Все три имеют общую способность увеличивать пластичность и скрытый потенциал, а не прекрасную адаптацию, которая, как модель из учебников по эволюции — длинная шея у жирафов, чтоб есть высокорастущие листья, роскошные павлиньи хвосты для привлечения самок, сложная мимикрия, чтоб походить на другой вид, или палку, или лист, или кусок навоза — все для того, чтоб обмануть хищников.

Причудливые изменения и скрытый потенциал. Подумайте о парадоксе павлина: восхитительный пёстрый хвост обеспечивает самое ценное из немедленных дарвиновских преимуществ для отдельных особей мужского пола — больше возможностей спариться с большим количеством особей женского пола и передать больше генов будущим поколениям. Но что ещё можно сделать с этой обузой? Изменения в обстоятельствах и окружающей среде — единственное, что постоянно в эволюции. Если бы организмы были заперты в сложных структурах с изощрёнными и неизменяемыми функциями, как бы они смогли эволюционировать, чтобы соответствовать этим неизбежным изменениям? А если они не смогут эволюционировать, они умрут. Следовательно, немедленный успех, основанный на негибкой сложности, терпит сокрушительное поражение.

Любая тщательная и детальная адаптация сталкивается с таким же парадоксом. Мы с восхищением созерцаем мимикрию под лист. Как может естественный отбор изобрести настолько тщательную и подробную маскировку, вплоть до цвета, до нерегулярной внешней формы, сымитировав каждую прожилку листа? Но какое ещё применение, помимо отпугивания хищников, может найти насекомое этому устройству, обременительному в иных условиях? Что, если имитируемые деревья вымрут в этой местности? Что, если ареал хищника изменится? Снова негибкая сложность, дающая мгновенные преимущества, подразумевает ограниченные возможности для будущих изменений, практически гарантирующие короткое существование в геохронологическом масштабе.

Но как могут виды избежать этого парадокса? Естественный отбор не может предвидеть будущее и может адаптировать организмы только к вызовам настоящего. Если пластичность, необходимая для будущих изменений, не может эволюционировать явно, то подобная нестабильность должна возникнуть как случайный побочный эффект обыкновенного естественного отбора. К счастью, принцип наследования, свойственный генетическим программам, процессам развития и взрослой анатомии, гарантирует, что каждая структура, созданная естественным отбором, также содержит скрытый потенциал, позволяющий использовать её в других целях. Более позднее использование этих возможностей позволяет эволюции происходить через странные и непредсказуемые изменения функций — так, плавники стали ногами, предплечья — крыльями, а большой мозг позволили нам читать и писать.

Этот решающий принцип странных изменений функций, основанный на скрытых возможностях, существует в двух версиях, первая — менее радикальная, которую сам Дарвин считал необходимой, чтобы объяснить эволюцию новых органов, и вторая — более нетрадиционная, заявляющая, что скрытые возможности существуют в изначально неадаптивных структурах, таким образом, подразумевая важную эволюционную роль черт, не созданных напрямую естественным отбором — утверждение, которое приводит строгих дарвинистов (я не из них) в смятение.

Первый можно назвать «принципом сандалий из шин в магазине в Найроби». Мы, живущие в богатых западных странах, недостаточно хорошо подготовлены, чтобы принять этот структурный принцип, жизненно важный одновременно для человеческих технологий и эволюционных изменений. Мы выбрасываем и покупаем снова вместо того, чтобы чинить, огромное количество предметов, от часов до радио. Мы также редко переделываем материалы для совершенно другого использования. Но более бедные нации должны интенсивно возобновлять и переделывать, часто придумывая абсолютно другой способ использования для материала, слишком изношенного, чтобы исполнять свою изначальную роль.

Я никогда не забуду захватывающий визит в магазин вторичной переработки в Найроби, Кения, где старые телефонные провода превращались в бижутерию, у железных банок отпиливали верх, чтобы использовать их как керосиновые лампы, верхушки нефтяных бочек превращались в большие сковородки, а испорченные автомобильные шины превращались в крепкие сандалии. У меня есть три пары сандалий, сделанных из изношенных автомобильных шин, одна из которых приобретена в Найроби, другая — в Кито, Эквадор, а третья — в Индии. Из шин получаются отличные сандалии, но никто не скажет, что Goodrich (или кто угодно) делают шины, чтобы страны Третьего мира делали из них обувь. Срок службы таких сандалий — это скрытый потенциал автомобильных шин, а их производство отличается необычайно утилитарным способом производства.

В Найроби люди используют старые шины в новых целях, и добиваются технологических успехов.

Эволюция работает так же, как рынок Найроби, а не как расточительное общество богатого Запада. Человек может развиться дальше, только находя новое и необычное применение тому, чем он располагает. У живых организмов нет никакой валюты для приобретения чего-то по-настоящему нового, они могут перестроить себя лишь изнутри.

Если бы они не могли заново использовать старые материалы совершенно иным способом, как вообще тогда эволюция могла бы произвести нечто новое? Эта классическая дилемма имеет красивое название, восходящее к спорам середины 19 века после публикации книги Дарвина: проблема начальных стадий полезных структур. Я предпочитаю более запоминающийся элементарный пример для пояснения сути этой проблемы: проблему крыла, сформировавшегося на 5%. Повторим описываемый случай: крылья и перья замечательно работают при полёте. Мы с лёгкостью можем понять их адаптивную функцию как полностью сформировавшихся органов. Но как крыло может сформироваться, если эволюция должна пройти через серию смежных этапов, ведь крыло, сформировавшееся на 5 процентов, ничем не поможет при полёте. Как могла эволюция создать крыло птицы из предплечья небольших динозавров, если ранние стадии его формирования вообще не приспособлены для полёта?

В замечательном решении этой головоломки Дарвин предположил, что органы, приспособившиеся путём естественного отбора выполнять одну функцию, также обладали скрытым потенциалом использования их иными способами, если этому позднее способствовал эволюционный отклик из-за изменения окружающей среды. (Этот скрытый потенциал возникает как случайное последствие структурных особенностей организма, а не как явное и непосредственное следствие естественного отбора. Эволюция не может предвосхитить неизвестное будущее). Ряд перьев на предплечье (5% крыла, так сказать) не даст возможности летать, но перья также являются прекрасным терморегулирующим приспособлением для сохранения тепла. Таким образом, крылья могли развиться из чешуи рептилий с изначальной функцией терморегуляции, и только позднее они стали пригодны для полёта, когда их количество увеличилось, и они стали достаточно развитыми для предоставления аэродинамических свойств. (Экспериментальные изучение крыльев насекомых, на которых эта проблема также распространяется, показывают, что маленькие крылья дают лишь термодинамические свойства без каких-либо аэродинамических. При увеличении размера крыла появляются свойства, необходимые для полёта, притом что дальнейшее увеличение размера не даёт дополнительных термодинамических свойств). Поэтому структуры организма, развившиеся для сохранения тепла, обладают скрытым потенциалом для полёта, изначально непредвиденная способность, которая может стать важной с дальнейшим развитием органов или изменением условий окружающей среды. Большая часть новшеств эволюции является результатом раскрытия таких скрытых потенциалов, а не постепенных и очевидных улучшений неизменных функций путём естественного отбора.

Принцип выбора в развитии новых функций лежит в основе необычности эволюции и её склонности изменяться непредсказуемым образом. Если бы разумный инопланетянин посетил Землю в поздний триасовый период и увидел снующих повсюду маленьких динозавров, предплечья которых имели негустое оперение, выполнявшее только термодинамические функции, мог ли он предсказать, что в будущем на Земле будет 8000 видов летающих птиц? Если бы еще более ранний посетитель развивавшегося в то время земного зоопарка увидел род полностью водных рыб с плавниками в виде кулачков, развившихся только для быстрого передвижения по дну водоёмов, мог бы он предвидеть всю историю эволюции позвоночных на суше и последующую трансформацию передних конечностей в руки, способные нажимать на кнопки печатной машинки, печатая это эссе?

Вторую версию необычных изменений, основанную на скрытых потенциалах, можно назвать Пазухами сводов собора Святого Марка или принципом Мильтона, сказавшего: «Но, может быть, не меньше служит тот Высокой воле, кто стоит и ждет.» (Прим. пер.: цитата из поэмы Джона Мильтона «О Слепоте» в переводе С.Я. Маршака). Принцип перерабатывающего рынка Найроби полностью вписывается в дарвиновскую идею постоянной адаптации, так как данный принцип описывает только необычное изменение в использовании какой-то функции иным способом. Но должна ли каждая новая функция возникать из какой-то предыдущей, иной формы адаптации того же органа? Что насчет возможности возникновения иного использования из скрытого потенциала тех функций, которые не имели адаптивной ценности при их появлении? Такой принцип, если он распространён и важен в истории жизни, мог бы вызвать занятные перемены в общепринятой теории эволюции, поскольку дарвиновский подход, которому отдают предпочтение, рассматривает адаптацию как повсеместную и единственную причину для эволюции.

Я использую архитектурную аналогию в качестве названия этого принципа. Собор Святого Марка имеет несколько куполов, каждый из которых поддерживают четыре круглых свода. Как структурная необходимость, а не вариант адаптации, такое геометрическое расположение должно создавать четыре сужающихся треугольных пространства, по одному на каждый угол под куполом, где два свода соединяются под прямым углом. Решение установить купола на четыре свода можно рассмотреть как вариант адаптации: строители знали, что такое расположение имело смысл и доставляло эстетическое удовольствие. Но как только было принято такое решение, четыре сужающихся треугольных пространства должны были появиться вместе со сводами как необходимый побочный продукт, а не для выполнения какой-то особой задачи. (Такие пространства между сводами, куполами, столпами и тому подобным называются пазухами.)

Четыре треугольных пазухи под каждым куполом являются побочным продуктом принятого архитекторами решения, адаптация как таковая. Но поскольку пазухи должны быть, и занимают они немалое пространство, может быть, позднее для них найдут какое-то применение (довольно-таки умное). Стены и потолок собора Святого Марка, включая пазухи сводов, покрыты красивой мозаикой. Четыре необходимых пазухи предоставляют хорошую возможность реализовать христианские темы: на двух куполах собора Святого Марка появляются прекрасные изображения четырёх евангелистов (включая покровителя этого собора, Марка) в пазухах сводов.

Но подумайте, какую ошибку мы бы совершили, если бы отметили идеальное соответствие мозаики пространству (вторичная адаптация к существующему расположению куполов и сводов) и сказали бы: теперь я знаю, зачем нужны пазухи сводов, их сделали, чтобы изобразить в них евангелистов. Нам это утверждение кажется смехотворным, потому что мы знаем: четыре пазухи образовались как побочный продукт более крупной архитектурной задумки и позднее были использованы для изображения ключевой темы христианской веры.

Подобным образом, любая биологическая адаптация также создаёт структурный побочный продукт, изначально ненужный для нормального функционирования организма, но способный позднее открыть новые пути эволюции. Значительная часть созидательной силы эволюции заключается в гибкости, предоставляемой этим запасом скрытого потенциала.

Приведём еще пару простых, но занимательных примеров: когда улитка наращивает свою раковину, закручивая спираль вокруг воображаемой оси (в точности как Земля вращается вокруг воображаемой оси), продолговатое, узкое и цилиндрическое пространство, называющееся пупок, должно сформироваться на месте оси. Пупок — это геометрическая неизбежность, следствие закручивания раковины вокруг оси, а не адаптация. Но поскольку это пространство должно сформироваться, как и пазухи сводов, позднее улитка может обнаружить новое применение своему пупку. Поразительный пример: одна группа улиток заталкивает оплодотворённые яйца в пупок, используя его как хорошо защищённое место для выращивания потомства!

Вымерший большерогий олень (известный в народе как ирландский олень) отращивал самые большие рога в мире размером до 4 метров в размахе и весом до 34 килограммов на черепе, который весил всего 2 килограмма. Чтобы выдерживать такую тяжелую голову, ирландский олень развил мощную мускулатуру и связки, идущие от шеи к позвоночному столбу в лопатках. Чтобы иметь достаточно места для этих связок, ирландский олень развил (как и многие млекопитающие с большими и тяжелыми головами) сильно выступающий позвоночный столб в районе лопаток. Эти позвонки создают широко поднятый участок на спине животного у лопаток. У многих крупных млекопитающих этот участок вырастает как побочный продукт расположенного под ним позвоночника, а не вследствие адаптации. В случае ирландского оленя этот участок позднее развился в крупный характерный горб, подчеркнутый тёмными пятнами и лучеобразно расходящимися линиями. Этот горб предположительно является дальнейшим развитием (возможно, для привлечения противоположного пола или как опознавательный знак) изначально неадаптационной структуры: поднятый участок, созданный позвоночным столбом под ним. Интересно то, что мы узнали о горбе ирландского оленя благодаря нашим предкам, кроманьонцам, которые зарисовали этих животных, передав цвета и всё остальное, на стенах пещеры. Жировые горбы, полностью сделанные из мягких тканей, не превращаются в окаменелости.

Замечательный пример, более близкий к нам: большая часть отличительных психических черт, формирующих человеческую природу, вероятно, возникли как пазухи сводов, а не как непосредственная адаптации. Я не сомневаюсь, что наш мозг достиг своих непревзойдённых размеров и сложности посредством обычного процесса естественного отбора, стремящегося к набору функциональных преимуществ, которые давали более высокий уровень интеллекта. Но даже если вследствие отбора и адаптации его размер увеличивался, человеческий мозг, как самое развитое нейронное устройство в природе, приобрёл также способность выполнять тысячи дополнительных задач как структурный побочный продукт увеличившейся сложности мозга, а не следствие непосредственной адаптации. Например, наш мозг определённо увеличивался в размере не для того, чтобы мы смогли научиться читать или писать, поскольку эти функции развились спустя десятки тысяч лет после того, как наш мозг достиг текущего размера. И всё же письмо и чтение (как и тысячи других признаков разума) стали важной составляющей жизни человека и его природы. Поэтому без той гибкости, переданной нашими пазухами (скрытый потенциал развившейся сложности нашего интеллекта), мы бы не стали такой чудесной неприятностью в истории этой планеты.

Избыточность. Не забывайте про другой парадокс, который поможет нам объяснить, почему завершённая адаптация не может стать первичным источником созидательности эволюции (но, наоборот, обычно действует как помеха для значительного скачка эволюции). Жизнь началась с бактерии, которая обладает относительно малым количеством генов в сравнении с людьми и другими многоклеточными организмами. Теперь представьте, что вы — полностью адаптировавшаяся в древнем мире бактерия, которая больше не испытывает никаких сложностей. Ваша способность к непосредственной адаптации была отточена до совершенства естественным отбором. Следовательно, вы будете обладать пережитками прошлого, но будете довольны. Вы будете самым ничтожным и простым из лучших организмов. У вас не будет ничего дополнительного, каждый ваш ген хорошо справляется с одной (или несколькими) функцией. Нечто лучшее и представить трудно, но как вы сможете измениться хоть каким-то значительным образом?

Эволюция может слегка подправить то да это: скорости реакции или метаболическому пути может потребоваться тщательная настройка при изменениях в окружающей среде. Но не будет никаких значительных изменений, поскольку каждый Ваш ген нужен для выполнения какой-то важной функции для поддержания жизни. Чтобы что-то по-настоящему изменить, один из Ваших генов должен принять на себя новую функцию. Но как тогда будет выполняться старая и всё еще нужная функция? Иначе говоря, вы в тупике, разумеется, полностью адаптировались, но застряли в постоянстве, увязли на структурном уровне, с которого вам не выбраться.

Чтобы решить данный парадокс, нужно понять, что этот образец полной адаптации работает так же плохо в реалиях эволюции, как и в реалиях человеческой морали. Чтобы претерпеть созидательные эволюционные изменения, организмам нужна гибкость, которая получается из противоположного явления избыточности и скрытого потенциала. Но откуда возникает этот величественный бардак, если естественному отбору (или иному сознательному намерению, нацеленному на это) не известно будущее, который служит только для улучшения непосредственной адаптации? К счастью, структурные ограничения и принципы, независимые от естественного отбора, предотвращают развитие простой и ничтожной оптимальности, и поэтому позволяют эволюции (в долгосрочном плане) преодолеть свою же склонность к ограничению специализации (в краткосрочном плане).

Все биологические структуры (от генов до органов) сохраняют место для большой избыточности, то есть, для построения большего количества материала или информации, чем минимально необходимо для поддержания адаптации. Дополнительный материал затем становится доступным для конструирования чего-то эволюционно нового, поскольку в запасе остается достаточно материала для осуществления изначальной и всё еще нужной функции.

В органах и частях тела принцип избыточности выражается прежде всего в идее избыточных конструкций, запас прочности, по-другому. Две или более структуры часто выполняют одинаковую основную функцию. Такая щедрость может пригодиться организму в ближайшем будущем (как запасные шины много раз выручали водителей), но эти запасные части также позволяют эволюции пойти по новым созидательным направлениям, как и запасные шины могут обернуться чем-то удивительно новым, но машина всё равно будет ехать.

Подумайте о еще двух важных примерах из эволюции позвоночных: так как плавательный пузырь рыб — тот же самый орган, что и лёгкие у млекопитающих, многие люди полагают, что лёгкое эволюционировало из лёгочного пузыря (так как по общему мнению млекопитающие находятся на более высокой ступени развития, чем рыбы). На самом же деле, эволюция пошла по другому пути: лёгкие, имевшиеся у ранних рыб, стали лёгочным пузырём у большинства современных рыб, но остались лёгкими у предков земных позвоночных. Так как больше половины всех позвоночных видов — это рыбы с лёгочным пузырём, этот эволюционный переход является ключевым событием в истории позвоночных (как бы мы его ни занижали и ни игнорировали из-за наших мыслей о собственном превосходстве и нежелания признавать, что рыбы переделали такой простой орган, как лёгкое, в нечто, столь успешно справляющееся со своей новой функцией).

Но как лёгкое стало лёгочным пузырём? Как мог произойти такой переход без удушья на смежных этапах? В одной известной песне поётся, что рыба должна плавать, но и дышать она тоже должна. Принцип избыточности решает эту загадку. Ранние рыбы дышали с помощью двух органов: жабр и лёгких (как это делают современные двоякодышащие рыбы). Поэтому рыбы могли дышать с помощью жабр, в то время как лёгкие превращались в лёгочный пузырь.

Молоточек и наковальня среднего уха у млекопитающих развились из косточек, соединявших челюсти наших предков-рептилий. Но как такое могло произойти? Позвоночные не могут выжить без зафиксированной челюсти. Креационисты использовали этот аргумент для подтверждения того, что эволюция невозможна и что млекопитающие были созданы, а не эволюционировали из рептилий. Но принцип избыточности разрешает и эту проблему, причём не только теориями, но и материальными доказательствами, поскольку были обнаружены окаменелости промежуточных форм. В эти промежутки у рептилий было два челюстных сустава: один между костями древних рептилий, которые позднее войдут в состав уха млекопитающих, и другой между двумя костями, которые сейчас формируют челюстной сустав у млекопитающих. Поэтому один сустав смог исчезнуть по мере продвижения эволюции, трансформировавшись и начав выполнять функцию в органе слуха, в то время как другой полностью взял на себя функцию сочленения.

Креационисты использовали этот аргумент для подтверждения того, что эволюция невозможна.

На генетическом уровне принцип избыточности имеет еще большее распространённое выражение в дупликации генов. Если бы каждый ген, как у многих бактерий, существовал в одном экземпляре с набором кодов основного фермента или протеина, то как могло бы произойти значительное изменение, если любое такое изменение в функции изменило бы изначальную функцию, необходимую для жизни?

Решение этого широко распространённого утверждения о центральном парадоксе лежит в свойстве генетического материала эукариот (живые организмы, исключая бактерий, с совокупностью клеток, включая одноклеточные организмы, например, амёбы и инфузории, а также все многоклеточные организмы). Ввиду не до конца ясных и сложных причин, генетические программы эукариот обладают высоким уровнем избыточности, в большей степени из-за того, что многие гены имеют склонность создавать копии самих себя внутри генетической программы, вследствие чего образуется несколько копий одного гена. Поскольку у естественного отбора нет сознания, и он не может работать на благо будущего, эта повторяющаяся ДНК создаётся не для того, чтобы появилась пластичность,необходимая для созидательной эволюции. Скорее такая созидательная пластичность является наследием эволюции, случайным и ненамеренным побочным следствием склонности ДНК создавать множество копий в рамках генетической программы эукариот. Когда существует множество копий, основные функции выполняются несколькими из них, в то время как остальные доступны для значительных эволюционных изменений. Если бы повторяемая ДНК не существовала по каким-то причинам, наш мир, скорее всего, был бы населён только организмами уровня бактерий, вполне себе хороший мир, но в нём не могли бы появиться ни автор этого эссе, ни его читатели.

Избирательная гибкость. Первые два принципа полностью общие для эволюции. У них обоих есть свойство предоставлять гибкость (через скрытый потенциал и избыточность) в противовес склонности естественного отбора создавать форму, идеально подходящую для текущих свойств окружающей среды, тем самым обрекая её на вымирание в долгосрочном геохронологическом плане, поскольку окружающая среда неизбежно меняется во многих отношениях. Но мы должны еще задаться вопросом, может ли в определённых случаях естественный отбор работать непосредственно ради гибкости. И ответом будет «да»: хоть, возможно, и не так часто, но он применяется к случаю, представляющему огромный интерес для нас — к эволюции человека.

В качестве общего утверждения естественный отбор нацелен на создание организма, лучше всего подходящего к преобладающей окружающей среде. В большинстве случаев это приводит к узкой специализации и, как следствие, потере гибкости. (Следовательно, основная идея этого эссе заключается в том, что гибкость должна возникать как случайное следствие естественного отбора, то есть, происходить из структурных принципов вроде скрытого потенциала и избыточности). Но если можно достичь лучшей адаптации увеличенной гибкостью, то естественный отбор также может напрямую повлиять на достижение этого результата. Уникальные когнитивные способности, дарованные нам нашим большим мозгом, а именно наша способность к обучению, возможно, поставили нас в необычное положение, где предпочтение отдается гибкости. Основной довод имеет длинную историю (старенькую, но приятно звучащую в моей книге), восходящую, как минимум (в доэволюционных взглядах) к великому английскому философу 17 века, Джону Локку.

Детёныши многих млекопитающих быстро растут, и это естественно, так как молодые особи подвергаются широкому ряду опасностей. Но у людей развился чрезмерно продолжительный период зависимости от родителей и других взрослых. Более того, практически все процессы нашего взросления протекают значительно медленнее и с большей задержкой, чем у других млекопитающих. Наше половое развитие завершается только к середине второго десятилетия жизни. Какие преимущества может иметь такая задержка в дарвиновском мире, где успех измеряется способностью к размножению?

Локк аргументировал такую задержку тем, что для овладения нашими уникальными когнитивными способностями в полной мере требуется длительное время. Большинство млекопитающих быстро взрослеют и покидают своих родителей и других потенциальных наставников. (Другая особенность млекопитающих заключается в том, что только дети вовлечены в игры и сохраняют пластичность к обучению, взрослые же действуют согласно сложившейся в детстве модели поведения). Но людям для развития интеллектуальных способностей требуется долгий период социализации и обучения, и лучший способ для этого — продолжительный период детства, с сохранением широко распространённой в этот период у млекопитающих пластичности.

Эволюционный процесс с названием «неотения», буквально означающий «цепляющийся за юность», работает путём отбора для замедления процессов развития, оставляя взрослым потомкам особенности, которые были присущи молодым особям их предков. Многие специальные доводы, лежащие вне компетенции данного эссе, указывают на то, что неотения доминировала в эволюции человека. В этом смысле, выражаясь метафорой, взрослые люди, словно дети. Люди развили продолжительный период взросления, предположительно для использования преимуществ от сохраняющейся долгое время пластичности к обучению. И мы сохраняем часть этой пластичности во взрослом состоянии, в то время как у большинства млекопитающих в этом возрасте устанавливается стандартная модель поведения.

Таким образом, Хомо Сапиенс — самый необычный, сильный и опасный из развившихся видов — появился потому, что небрежная эволюционная пластичность даёт возможность развиться комплексным существам, а не потому, что (как мы бы того хотели) нам было предназначено появиться в качестве естественного результата неизбежного улучшения, выработанного процессом (естественным отбором), который постоянно делает успешных существ всё лучше и лучше. Мы здесь потому, что далёкие одноклеточные предки дублировали свои гены, позволяя некоторым из копий меняться, в то время как остальные продолжали выполнять свои функции. Мы здесь потому, что плавники древних рыб обладали скрытым потенциалом к изменению своей изначальной функции на функцию опоры при передвижении по земле; потому что кости рептилий смогли стать костями в органе слуха млекопитающих. И из-за тысячи других случайных, непредвиденных изменений, основанных на заложенном потенциале анатомических структур, которые позволили им выполнять другую функцию, отличную от изначальной. Мы здесь потому, что наш странный интеллект, поставленный в необычные условия, придал явную селективную ценность пластичности. Каждая комплексная особь обязана своим непредсказуемым существованием этому источнику созидательности эволюции. Мы — необычные, если не сказать восхитительные, случайности, которые больше никогда не повторятся на этой планете. Так давайте же проявим немного больше заботы о нашей собственной хрупкости.

Стивен Джей Гулд. «Creating the Creators».

Над материалом работали Ольга Пичужкина, Анастасiя Кошель, Данил Литвинов, Фатима Мишезова, иллюстрации Елены Стрельниковой.

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

2 Комментария

    Замечательная статья, только меня несколько смутило отнесение Джона Локка к 19-му веку ))))

Добавить комментарий