Бредовые верования, разумные верующие: к вопросу о когнитивной психологии конспирологического мышления

Откуда берут своё начало теории заговора? Недавние поведенческие исследования показали, что они не являются признаками патологий или лености мышления, но, напротив, могут исходить от нормальных, рациональных умов.

В рамках своей образовательной миссии журнал «Skeptical Inquirer» регулярно публикует результаты критических исследований теорий заговора — утверждений, что конгломераты могущественных самоуправляемых организаций втайне от общественности манипулируют мировыми событиями в свою пользу. Читателям журнала уже знакомы общие признаки теорий заговора: выборочный анализ доказательств (МакХоски (McHoskey), 1995), тенденция со временем становиться всё сложнее и невероятнее, дополняясь новыми действующими лицами и событиями (Кили (Keeley), 1999) и губительное воздействие на дискурс, связанный с общественными институтами и политикой (Свами (Swami), 2012). Не удивительно, что просветительские попытки скептически настроенного сообщества яростно отвергаются. Большая часть нашего языка, зачастую очень многословно, отражает убеждение, что теории заговора — это порождения антинаучного и даже психологически неупорядоченного ума.

Это ощутимое разочарование – вполне объяснимая реакция на провал миссии, который мы потерпели, по меньшей мере, когда призывали общественность не верить в конспирологические теории. За почти сорок лет подобных публикаций вера в теории заговора (которую я обозначу как «конспирологическое мышление») не стала меньше, не говоря уже об её полном исчезновении. Теории заговора остаются важной частью американской массовой культуры (Келли-Романо (Kelley-Romano), 2008) и других культур по всему земному шару (Санстейн (Sunstein) и Вермеле (Vermeule), 2009; Свами (Swami) и Коулс (Coles), 2010). Усугубляя наше разочарование, они имеют тенденцию сосуществовать с паранормальными верованиями (Дринкуотер (Drinkwater) и соавт., 2012; Свами (Swami) и соавт., 2011), особенно с убеждениями Нью Эйдж (Ньюхейзер (Newheiser) и соавт., 2011). Результаты одного известного исследования говорят о том, что теории заговора, как и другие глубокие убеждения, крайне устойчивы к опровержению (МакХоски (McHoskey), 1995; Нихен (Nyhan) и Рифлер (Reifler), 2010; Санстейн (Sunstein) и Вермеле (Vermeule), 2009).

Парадокс существующего положения дел в том, что скептически настроенное сообщество вступило в дискуссию о заговорах, забыв об отсутствии у них важного козыря: научного понимания психологических основ конспирологического мышления. До недавнего времени проводилось крайне мало поведенческих исследований структуры этого образа мышления, приверженцев теорий заговора и обстоятельств, при которых люди становятся сторонниками конспирологических убеждений. Это упущение приводит в замешательство, поскольку теории заговора – не редкость, они – часть массовой культуры, достаточная для того, чтобы считаться нормальной с когнитивной точки зрения. Поэтому вопрос о том, почему подобные убеждения так легко укореняются в сознании людей, требует тщательного изучения (Бост (Bost) и Прунье (Prunier), 2013; Дринкуотер (Drinkwater) и соавт., 2012; Свами (Swami) и Коулс (Coles), 2010). К счастью, за последние пять лет количество рецензируемых практических публикаций на эту тему быстро возросло. По мере накопления знаний наше теоретическое понимание происхождения теорий заговора стало более ясным.

Возможно, самым достоверным является вывод о том, что склонность к конспирологическому мышлению относительно стабильна, и если люди верят в одну теорию заговора, то, как правило, согласны и с другими подобными теориями (напр., Свами (Swami) и соавт., 2011). Эта модель имеет место, если второе убеждение – реальная теория заговора (Свами (Swami) и Фернхем (Furnham), 2012), общее убеждение, что мировые события происходят в результате заговоров (Штайгер (Steiger) и соавт., 2013), вымышленная история заговора (Свами (Swami) и соавт., 2011) или ощущение себя самого жертвой заговора (Батлер (Butler) и соавт., 1995). Интересно, что конспирологическое мышление может объединить противоречащие друг другу теории. Вуд и его коллеги (Вуд (Wood) и соавт., 2012) выяснили, что участники исследования, верящие в насильственную смерть принцессы Дианы, также склонны соглашаться с утверждением, что она инсценировала свою смерть. Эти изыскания были предприняты для того, чтобы подтвердить одну из первых ясно изложенных теорий конспирологического мышления: концепция монологической системы убеждений Гёртцеля (Goertzel, 1994), в которой конспирологическое мышление является мировоззрением, а не совокупностью разрозненных верований, где многочисленные теории заговора подкрепляют друг друга. Несмотря на то, что исследователи обнаружили, что некоторые конспирологические теории связаны с определённым социальным и\или политическим контекстом и не являются следствием конспирологического мышления в целом (Свами (Swami), 2012), авторы многих трудов приходят к одному и тому же выводу, что в основном конспирологическое мышление отражает обобщённое понимание того, как устроен мир (Бротертон (Brotherton) и соавт., 2013; Вуд (Wood) и соавт., 2012).

Таким образом, следующий вопрос – как формируется этот способ мышления. Текущие исследовательские задачи придают большое значение поиску «конспирологического теоретика» – человека с набором черт, которые предопределили бы его склонность к конспирологическому мышлению. Насколько чётко мы сможем определить разницу между приверженцем и противником теорий заговора? Исследование данного вопроса было, мягко говоря, неоднозначным. Во-первых, конспирологическое мышление неожиданным образом не отражает невозможность или нежелание мыслить критически. Например, оно не связано с более низким уровнем образования (Богарт (Bogart) и Торбёрн (Thorburn), 2006; Кларк (Clark) и соавт., 2008; Парсонс (Parsons) и соавт., 1999; Симмонс (Simmons) и Парсонс (Parsons), 2005). На самом деле, в некоторых случаях уровень образования может усиливать склонность к конспирологическому мышлению: люди, знавшие о реальных заговорах, основанных на расовых различиях, как, например, печально известное исследование сифилиса Таскиги, были более склонны верить в другие теории заговора, основанные на расовой дискриминации, которые утверждают, что правительство США ущемляло права афроамериканского населения (Нельсон (Nelson) и соавт., 2010). Помимо этого, конспирологическое мышление не связано с «жаждой познания» – надёжным показателем склонности к сложному критическому мышлению (Абакалина-Паап (Abakalina-Paаp) и соавт., 1999). Также конспирологическое мышление не связано с «когнитивной потребностью в поиске ответа» – чертой, сопровождающейся чрезмерным упрощением сложных вопросов и предвзятым отношением к свидетельствам (Леман (Leman) и Синнирелла (Cinnirella), 2013).

А что по поводу личности? Исследование диспозиций «Большой пятёрки» (открытость опыту, сознательность, экстраверсия, доброжелательность, нейротизм), которые в совокупности определяют основные характеристики человеческой личности, в этом вопросе оказалось неэффективным. Свами и его коллеги (Свами (Swami) и соавт., 2010; Свами (Swami) и соавт., 2011; Свами (Swami) и Фёрнхем (Furnham), 2012) пришли к выводу, что конспирологическое мышление связано с более высоким уровнем доброжелательности (черты, которая определяет возможность индивида прийти к согласию с другими и поверить в их добрые намерения), но эта взаимосвязь не всегда имела место (Фёрнхем (Furnham), 2013). Также были обнаружены отрицательные взаимосвязи между конспирологическим мышлением и другими характеристиками, такими как нейротизм и открытость новому опыту (Фёрнхем (Furnham), 2013, Свами и соавт., 2013), но в целом связи между конспирологическим мышлением и диспозициями «Большой пятёрки» были незначимы и/или нестабильны (Бротертон (Brotherton) и соавт., 2013).

Анализ демографических характеристик также демонстрирует смешанную картину. В целом склонность к конспирологическому мышлению не связана с возрастом или полом (напр., Парсонс (Parsons) и соавт., 1999; Симмонс (Simmons) и Парсонс (Parsons), 2005). Расовая и политическая принадлежности также не находятся во взаимосвязи со склонностью к конспирологическому мышлению, но предопределяют веру в определённые теории, к которым та или иная группа может быть восприимчива (напр., Абакалина-Паап (Abakalina-Paаp) и соавт., 1999) – важный момент, к которому мы вернёмся в дальнейшем. Так, афроамериканцы в гораздо большей мере, чем белые, верят в теории заговора, в которых ущемляются права афроамериканцев – например, в создание вируса ВИЧ правительством США для уничтожения темнокожего населения (напр., (Богарт (Bogart) и Торбёрн (Thorburn), 2003).

Хотя многие исследователи утверждают, что наличие психопатологий не влияет на склонность к вере в теории заговора (Крамер (Kramer) и Гавриэли (Gavrieli), 2005; Штайгер (Steiger) и соавт., 2013; Свами (Swami) и Коулс (Coles), 2010; Усински (Uscinski) и соавт., 2011), другие настаивают на существовании концептуальной взаимосвязи между конспирологическим мышлением и отклонениями в восприятии реальности или паранойей (Зонис (Zonis) и Джозеф (Joseph), 1994). Исследователи регулярно выявляли взаимосвязь конспирологического мышления с низким уровнем доверия (Абакалина-Паап (Abakalina-Paаp) и соавт., 1999; Гёртцель (Goertzel), 1994) и даже скрытой паранойей (Дарвин (Darwin) и соавт., 2011; Гжеcяк-Фельдман (Grzesiak-Feldman) и Эйсмонт (Ejsmont), 2008). Исследование также должно было ответить на вопрос, связано ли конспирологическое мышление с шизотипией – расстройством личности, характеризующимся повышенным уровнем подозрительности, наподобие того, что наблюдается при некоторых формах шизофрении. Используя шкалу под названием «O-Life» (Мэйсон (Mason) и соавт., 1995), измеряющую четыре дискретных показателя шизотипии, Свами (Swami) и его коллеги (2013) выяснили, что конспирологическое мышление связано с более высоким уровнем на Шкале необычного опыта, которая измеряет подозрительность и другие перцептивные и когнитивные отклонения. По-видимому, конспирологическое мышление довольно тесно связано с подозрительностью. Поскольку подозрительность означает избирательное внимание к мотивам действий других, эти выводы схожи с заключением, что вера в вымышленные истории о заговорах возрастает, когда в них упоминаются возможные мотивы действий мнимого заговорщика, даже если свидетельств наличия заговора явно недостаточно (Бост (Bost) и Прунье (Prunier), 2013). Важно, что взаимосвязь подозрительности и конспирологического мышления сама по себе не подразумевает подозрительность на уровне патологии. Многие авторы утверждают, что степень подозрительности – это адаптивный признак людей, пользующихся им для обеспечения равновесия и справедливости во взаимодействиях, присущих существованию в социуме (один из таких аргументов изложен Вохсом (Vohs) и соавт., 2007). Несмотря на то, что внимание к мотивам действий других людей является признаком паранойи (Дарвин (Darwin) и соавт., 2011), оно также сопровождает повседневные социальные взаимодействия (напр., Космидес (Cosmides) и Туби (Tooby), 1992). В этом свете конспирологическое мышление представляется не патологической оторванностью от реальности, а, скорее, чрезмерной сосредоточенностью на информации, которой люди обычно пользуются при социальном познании. Другими словами, иногда конспирологическое мышление может объясняться закономерностями когнитивного процесса, которые подразумевают проявление некоторой степени подозрительности в качестве защитного механизма. Это утверждение в целом соответствует предположению Санстейна (Sunstein) и Вермеле (Vermeule) (2009, 208) о том, что теории заговора должны иметь форму продукта замысла каких-либо действующих лиц.

Степень того, насколько подозрительность приверженца конспирологических теорий является врождённой (то есть закреплённой в сознании как собственная личностная черта) или, напротив, выработавшейся под воздействием других когнитивных процессов или обстоятельств, неясна. Один из наиболее ранних и интересных выводов в литературе говорит о том, что приверженцы теорий заговора демонстрируют более высокие уровни бессилия и отсутствия связи с общественными институтами (Гёртцель (Goertzel), 1994; Абакалина-Паап (Abakalina-Paap) и соавт., 1999; Свами (Swami) и соавт., 2010). Эти исследования предполагают, что приверженцы конспирологических теорий воспринимают себя как эксплуатируемых – обстоятельство, которое может вызвать повышенную подозрительность. Крамер (Kramer) и Гавриэли (Gavrieli) (2005) утверждали, что чувство опасности – а на самом деле повышенная бдительность к угрозам, – является центральной в структуре конспирологического мышления. Если это утверждение верно, оно может объяснить ранее описанный поведенческий шаблон: даже не предрасположенные к конспирологическому мышлению люди могут верить в те или иные теории заговора, если их мнимой жертвой являются люди той же расовой, социальной или политической принадлежности. Опять же, этот шаблон относит конспирологическое мировоззрение к разновидности рационального мышления, обосновывая его защитной позицией индивидов с повышенной чувствительностью к потенциальным угрозам.

Недавние исследования подтверждают основную идею, что принятию коспирологического образа мышления способствует чувство опасности и/или ощущение собственной уязвимости. В ходе одного особенно важного исследования Уитсон (Whitson) и Галински (Galinsky) (2008) провели серию экспериментов, манипулируя степенью, с которой участники чувствовали, что контролировали окружающую действительность, – например, их просили вспомнить различные ситуации из собственной жизни, в которых они с большей или меньшей степенью контролировали ход событий, или описать фондовый рынок как стихийный (т.е. непредсказуемый или неконтролируемый) или стабильный, или выполнить когнитивное задание, в котором обратная связь была осмысленной (предполагалось, что участник мог контролировать исход выполнения) или случайной. Во время экспериментов участники, у которых отсутствовало чувство контроля, были излишне чувствительны к наборам последовательных сигналов, создавая мнимые взаимосвязи, видя изображения в случайно расставленных точках, и, что примечательно, высказывали бóльшую уверенность в наличии заговора, якобы определяющего вымышленное событие. Авторы утверждали, что эти ложные сигналы отражают не чрезмерное упрощение доступных данных, но усложнение воспринимаемых явлений. Эти выводы стали своеобразной эмпирической базой для предположения, сделанного Майклом Шермером (Michael Shermer), что теории заговора являются побочным продуктом врождённого стремления человека к поиску закономерностей в окружающем мире, в связи с чем люди предпочитают ложные сигналы промахам (Шермер (Shermer), 2011; более подробную информацию по данному вопросу можно найти у Крамера (Kramer) и Гавриэли (Gavrieli), 2005). Уитсон (Whitson) и Галински (Galinsky) (2008) уточнили эту гипотезу, определив некоторые условия, при которых поиск закономерностей может усиливаться – а именно, ощущение потери чувства контроля над своей жизнью.

Какие типы ощущаемых угроз связаны с конспирологическими убеждениями и откуда берутся эти ощущения? Гжесяк-Фельдман (Grzesiak-Feldman) (2007-2013) изучала взаимоотношения между склонностью к тревожности («чертой»), тревожностью в определённый момент (тревожным «состоянием») и убежденностью в существовании неких заговоров, возникшим на основе противоречивых выводов. По-видимому, усиление простой тревожности не имеет отношения к конспирологическому мышлению, и ощущение угрозы должно иметь определённый характер. В некоторых случаях угроза – более общая и диспозиционная. Ньюхейзер (Newheiser) и соавт. (2011) пришли к выводу, что угроза существованию – тревожность, относящаяся к смерти кого-либо – предрасполагала к вере в «заговор кода да Винчи». В других случаях опасность могла быть более специфичной и эмпирической: Богарт (Bogart) и Торбёрн (Thorburn) (2006) отмечали, что мужчины-афроамериканцы, сообщавшие о случаях дискриминации чаще, чем женщины-афроамериканки, чаще верили в теорию медицинского заговора, что СПИД был создан специально для уничтожения темнокожего населения. В иных случаях угроза может носить политический характер: исследование писем, пришедших в редакцию журнала «New York Times», проведённое Усински (Uscinski) с коллегами (2011), показало, что заговоры, появляющиеся в моменты прихода политических партий к власти и отстранения от власти, во многом связаны с распространением партией меньшинства теорий заговора, относящихся к деятельности правительства. Иногда опасность может возникать в результате специфического события. Ротшильд (Rothschild) и соавт. (2012) обнаружили, что когда участники исследования читали об экологических проблемах, причины которых не были выяснены, виновными в их возникновении они считали «козла отпущения» – предприятие, руководство которого было известно намерениями и стремлением пожертвовать благополучием общества ради собственных целей. Обвинение «козла отпущения» восстанавливало у участников чувство контроля над ситуацией. Важно отметить, что участники, которым была дана возможность контролировать ситуацию, реже обвиняли «козла отпущения».

Если рассматривать эти выводы совместно с исследованиями Уитсона (Whitson) и Галински (Galinsky) (2008), выявленная закономерность позволяет предположить, что отсутствие контроля над собственной судьбой – чувство уязвимости перед внешними силами – ведёт к усилению тревожности, более выраженному стремлению к поиску закономерностей и обвинения кого-либо; таков исходный материал для теорий заговора. Поэтому всё чаще исследователи теорий заговора воздерживаются от упоминаний термина «патология», заменяя его понятием «когнитивной адаптации». В когнитивных науках существует давняя традиция указания на «ошибки» в аргументации как на отражения нормальной работы наших систем обработки информации, ориентированных на достижение цели, и, возможно, к конспирологическим теориям мы можем относиться схожим образом. Согласно Крамеру (Kramer) и Габриэли (Gavrieli) (2005, 248), «…Конспирологические теории могут быть истолкованы как сложные формы социального познания, являющиеся конечным продуктом намеренно адаптированного процесса осмысления либо преодоления». При наличии у человека познавательного аппарата, который требует отсутствия эксплуатации (Космидес (Cosmides) и Туби (Tooby), 1992), кажется обоснованным – хотя в настоящее время теоретически неопределённым – полагать, что конспирологическое мышление может быть естественным побочным продуктом этой системы, возникающим в результате таких факторов, как тревожность или чувство, что у предполагаемого заговорщика есть возможность совершить злодеяние и остаться безнаказанным (Бост (Bost) и соавт., 2010; Бост (Bost) и Прунье (Prunier), 2013; Санстейн (Sunstein) и Вермеле (Vermeule), 2009).

Мы начали эту статью с предположения, что вряд ли сможем опровергнуть теории заговора, отчасти потому, что нам не удалось в достаточной мере изучить психологические процессы, в результате которых возникают эти убеждения. Несмотря на то, что всестороннее раскрытие темы не является целью данной статьи, исследователи продолжают утверждать, что конспирологическое мышление пагубно влияет и на широкую общественность, и на личностное поведение (напр., Джолли (Jolly), 2013) и поэтому должно быть опровергнуто. Какие перспективы мы видим в этом отношении? В некоторых научных трудах высказаны предположения, что нам придётся сосуществовать, наподобие коммунального сожительства, с некоторыми конспирологическими убеждениями как с побочным продуктом мыслительного процесса. Человек без определённой доли подозрительности становится жертвой эксплуатации, и зачатки подозрительности, которые есть в каждом из нас, вполне могут дать бурный рост при определённых обстоятельствах.

И в этом отношении исследование привело к значительным успехам: произошло едва заметное смещение темы дискуссии от образа человека в шапочке из фольги, конспирологической веры в «других» к более снисходительной концепции конспирологического мышления, присущего нормальным людям, оказавшимся под воздействием определённых факторов – например, обстоятельств, при которых усиливается чувство тревоги. С исследованием, в результате которого не удалось чётко разграничить психологические портреты приверженцев и противников конспирологических теорий, поиск дополнительных факторов может оказаться плодородной почвой для дальнейших исследований. Некоторым из нас стоит также обратить внимание на более чёткое определение термина «конспирологическое мышление». Исследователи провели множество опросов для выявления конспирологических убеждений, многие из них характеризуются нечётко определёнными психометрическими параметрами (Бротертон (Brotherton) и соавт., 2013). Соглашение об определённом образе верификации измерений поможет учёным выяснить, какое из современных исследований заслуживает доверия. В то же время мы можем найти повод не быть столь агрессивными по отношению к приверженцам конспирологических теорий – ведь проделано так много работы, чтобы отношение к ним стало более гуманным.

Список литературы смотрите в первоисточнике.

Престон Р. Бост (Preston R. Bost). «Crazy Beliefs, Sane Believers: Toward a Cognitive Psychology of Conspiracy Ideation». Skeptical Inquirer, Volume 39.1, January/February 2015.

Над материалом работали Елена Донцова и Елена Кочкина. Иллюстрация Анастасии Ваниной.

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

Оставить комментарий

Добавить комментарий