Естественная история мирного существования

Голая обезьяна

Эволюционный биолог Феодосий Добржанский однажды сказал: «Все виды уникальны, но человек — уникальнее всех». Люди всегда гордились своей исключительностью. Однако изучение других приматов ставит её под сомнение.

Некоторая схожесть может оказаться полезной, например, в строении наших тел. Так, нам известно, что сердце бабуина можно трансплантировать человеку, и оно будет функционировать несколько недель, а резус-фактор крови назван в честь макак-резусов, обладающих такой же системой антигенов.

Не столь привлекательно сходство наших когнитивных способностей. Сейчас нам известно, что создание и использование орудий доступно и другим видам. Их представители используют инструменты, различающиеся в зависимости от «культурной» традиции группы. Другие приматы пользуются символами при коммуникации, что производит огромное впечатление на лингвистов. Эксперименты показали: приматы владеют моделью психического, то есть понимают, что разные существа обладают разными знаниями и думают по-разному.

Больше всего наша так называемая уникальность пострадала в социальной области. Так же, как среди людей редки отшельники, так и среди приматов известно мало асоциальных видов (например, орангутаны). За исключением этих видов, приматов невозможно изучать в отрыве от их групп. Для почти 150 видов приматов показано, что чем больше средний размер социальной группы, тем большую долю мозга составляет кора. Иными словами, самая замечательная часть мозга приматов сформировалась, чтобы мы могли сплетничать, ухаживать, сотрудничать и болтать о том, кто с кем встречается. Короче говоря, люди — всё ещё такие же приматы с интенсивной и богатой социальной жизнью. Это позволяет нам задаться вопросом: может ли приматология рассказать что-нибудь о таких важных аспектах нашей социальной жизни, как война и мир?

Раньше считалось, что люди — единственные воинственные обезьяны. «Мы — единственный вид, убивающий себе подобных», — можно было услышать в конце фильма о природе ещё пару десятилетий назад. Однако в шестидесятых стало ясно, что это не так — некоторые другие приматы тоже убивают, и не мало. И самцы, и самки. Некоторые убивают чужих детёнышей с коварством и хладнокровием, достойными Ричарда III. Другие используют навыки создания инструментов, чтобы изготавливать самые большие и хорошие дубины. А некоторые приматы даже устраивают своеобразные войны — работающие на опережение организованные акты группового насилия, направленного на другие группы.

Во всё более широком распространении полевых исследований в приматологии самым удивительным открытием стало обнаруженное разнообразие социальных практик у разных видов. Да, многие приматы постоянно сталкиваются с разнообразным насилием, тогда как другие живут среди коммунитаризма, равенства и коллективной заботы о потомстве.

Выявлены следующие поведенческие паттерны: менее агрессивные виды, такие как гиббоны или мармозетки, как правило, обитают во влажных тропических лесах, где пища в изобилии и жизнь легка. Самцы и самки почти не различаются размерами, а у самцов не выражены вторичные половые признаки, например, для них не характерны длинные острые клыки и яркая окраска. Такие приматы образуют пары на всю жизнь, и самцы участвуют в заботе о потомстве. Для агрессивных видов, таких как бабуины или макаки-резусы, характерны противоположные признаки.

Самым неприятным фактом об агрессивных видах приматов оказалось то, что предотвратить их агрессивность невозможно. Эти виды стали такими благодаря взаимодействию эволюции и экологии. И несмотря на то, что самцы человека не полигамны, что у них нет ярко-красных ягодиц и длинных клыков для яростных поединков, совершенно ясно, что наш вид имеет столько же общих черт с агрессивными приматами, сколько и с мирными. «В их природе» превратилось в «в нашей природе». Такова теория «Человек, как обезьяна-убийца», которую популяризировал писатель Роберт Ардри (Robert Ardrey), согласно которой у человека столько же шансов стать миролюбивым, сколько и отрастить цепкий хвост.

«В их природе» превратилось в «в нашей природе». Такова теория «Человек, как обезьяна-убийца», которую популяризировал писатель Роберт Ардри (Robert Ardrey), согласно которой у человека столько же шансов стать миролюбивым, сколько и отрастить цепкий хвост.

В этой теории немногим больше научной строгости, чем в фильме «Планета обезьян», однако потребовалось очень много усилий и полевых исследований, чтобы понять, чем её можно заменить. Спустя десятилетия упорной работы открылась интересная картина. Некоторые виды приматов, как оказалось, действительно просто мирные или агрессивные, в зависимости от социальной структуры и условий среды. Намного более важно, что существуют приматы, способные быть миролюбивыми, несмотря на агрессивные черты, которые, кажется, заложены в них природой. Наша задача понять, при каких условиях это происходит и могут ли люди сами добиться этого.

Мир бонобо

Долгое время в приматологии основным объектом исследований были шимпанзе. Причиной тому в немалой степени послужила феноменально влиятельная исследовательская работа Джейн Гудолл (Jane Goodall). Результаты десятилетий её наблюдений за шимпанзе в дикой природе получили широкое распространение. В статьях журнала National Geographic, основанных на работе Гудолл, всегда упоминалось, что шимпанзе — наши ближайшие родственники, а также подчеркивалось, что наши ДНК схожи на 98%. Гудолл и другие исследователи тщательно документировали бесконечный поток убийств, актов каннибализма и организованного группового насилия среди своих подопечных. Эволюционная судьба человечества, запятнанная агрессивным поведением наших ближайших родственников, таким образом, казалась решённой.

Всё это время исследователи игнорировали другой вид шимпанзе из-за его малочисленности. Эти приматы обитают в труднодоступных, непроходимых дождевых лесах, а первые упоминания о них появляются на японском. Этих тощих маленьких созданий раньше называли карликовыми шимпанзе и считали малоинтересным деградировавшим подвидом более крупных сородичей. Сейчас их называют бонобо, и они известны как отдельный вид, который таксономически и генетически так же близок к человеку, как и шимпанзе. И это действительно совершенно другая обезьяна.

Самцы бонобо не агрессивны и лишены развитой мускулатуры, типичной для видов, представители которых часто дерутся (как шимпанзе, например). Более того, в социальной системе этих приматов доминируют самки, животные часто делятся между собой едой, для сглаживания социальных противоречий существует целый ряд отработанных способов. И, наконец, у них есть секс.

Секс бонобо — развратная тема конференций приматологов. Из-за него родители вынуждены закрывать детям глаза во время просмотров фильмов о природе. Бонобо занимаются сексом во всех мыслимых, а иногда и немыслимых, позициях, парами и группами, с особями противоположного и своего пола чтобы поприветствовать друг друга или разрешить конфликт, чтобы спустить пар после нападения хищника или отпраздновать обнаружение еды, чтобы выпросить побольше найденного или просто так. В общем, как говорится, шимпанзе — с Марса, бонобо — с Венеры.

Не всё прекрасно в сообществах бонобо. У них всё же есть иерархия и конфликты (а иначе, зачем было бы придумывать способы их разрешения). Тем не менее, сегодня они — один из самых исследуемых видов, своеобразное противоядие от своих брутальных родственников. Проблема также состоит в том, что хоть мы и знаем, каковы бонобо, мы не представляем, как они такими стали. Более того, кажется, что эти приматы — классический случай миролюбивого от природы вида. Недавно даже появились свидетельства существования генетической основы их поведения — аллель гена, присущий только бонобо, делающий аффилиативное поведение (поведение, способствующее поддержанию и укреплению социальных связей в группе) предпочтительным для самцов. Так мы получаем этот чудный вид, балансирующий, как это не сложно предсказать, на грани вымирания. Однако бонобо мало чем могут нам помочь, разве что поставить на место фаталистов, говорящих, что мы и есть шимпанзе. Мы не бонобо и никогда ими не станем.

Воины, выходите играть

В отличии от социальной жизни бонобо жизнь шимпанзе вовсе не привлекательна. То же можно сказать о макаках-резусах или виде павианов, обитающем в саваннах Африки группами от 50 до 100 особей, который я изучаю почти 30 лет. У павианов строгая, безжалостная иерархия, такая же, как и их жизнь. Высокого ранга среди самцов можно достигнуть, как правило, только выйдя победителем из серии ожесточённых схваток. Пища, например, мясо, распределяется неравномерно. Большинство самцов умирает от полученных в драках травм. По грубым подсчётам, в половине случаев агрессия бывает направлена на третьих лиц (некоторые высокоранговые самцы в плохом настроении нападают на ни в чём не повинных самок или подчинённых самцов, оказавшихся поблизости).

Более того, самцы павианов могут драться на удивление грязно. Я стал свидетелем одного такого случая несколько лет назад в одной из групп, которые я изучал: два самца сражались, и один из них, получив достаточно повреждений, присел на корточки с выпяченным кверху задом. Это универсальная поза среди павианов, с её помощью животные признают поражение и сигнализируют о прекращении конфликта. Ответом на неё со стороны победителя является жест доминирования (например, взгромоздиться на побеждённого). На этот же раз победитель приблизился к побеждённому так, будто собирался взобраться на него, но внезапно нанёс ему мощный удар клыками.

Короче говоря, группа павианов — неподходящее место для воспитания пацифистов. Тем не менее, здесь есть ряд любопытных исключений. Не так давно стало ясно, что традиционный тип эволюционного мышления неверен. Классическая логика говорит нам, что самцы находятся в состоянии жёсткой конкуренции друг с другом за возможность достичь и удержать высокий ранг, который позволит им эффективно размножаться, передавая максимальное количество генов следующему поколению. На деле, хотя агрессия и помогает завоевать высокий ранг, она никак не помогает удержать его. Доминантные самцы редко проявляют выраженную агрессию, а те из них, кто прибегает к ней, как правило, спускаются по социальной лестнице. Для поддержания доминантного положения необходимы социальные навыки и самоконтроль — способность заключать союзы, проявлять терпимость к подчинённым и игнорировать большинство провокаций.

Более того, недавние исследования продемонстрировали, что самки могут влиять на то, какой самец передаст свои гены. Традиционная теория строилась на репродуктивной модели линейного доступа: если у одной самки течка, она достаётся альфа-самцу, если течка сразу у двух самок, их получает альфа-самец и тот, кто следует за ним по рангу, и так далее. Однако сейчас нам известно, что самки павианов, если захотят, могут улизнуть даже от самых матёрых самцов и спариться с теми, которые им действительно нравятся. И кто бы это мог быть? Как правило, это самец, который следует другой стратегии установления близких отношений с самкой — часто перебирает её шерсть, помогает ухаживать за детьми, не бьёт её. Такие славные парни передают как минимум столько же копий своих генов, сколько и их более агрессивные собратья, не в последнюю очередь из-за того, что они могут заниматься этим годами, без укорачивающих жизнь гладиаторских боёв и психического истощения.

Таким образом, примитивные представления о борьбе, как о единственном пути эволюционного успеха, не верны. Средний самец павиана придерживается пути агрессии, однако есть в его жизни сферы, где она имеет меньшее значение, чем социальные навыки и самообладание. А у самой стратегии борьбы существуют эволюционно плодотворные альтернативы.

Даже в жёстоком мире агрессивных самцов мы различаем удивительные островки обезьяньей цивилизованности. К примеру, приматы могут помириться после драки. Впервые такое поведение описал Франс де Вааль (Frans de Waal) из университета Эмори (Emory University) в начале 1980-х. На данный момент примирение наблюдали у 27 видов приматов, включая самцов шимпанзе, и работает оно так, как и должно: снижает вероятность проявления агрессии в дальнейшем между двумя бывшими врагами. Также разные приматы, включая самцов павианов, иногда сотрудничают, например, поддерживают друг друга в драках. Союзы могут быть взаимовыгодны и даже пробуждать нечто похожее на чувство справедливости. В знаковом исследовании Франса де Вааля и одного из его студентов капуцинов держали в соседних клетках. Обезьяна могла самостоятельно брать пищу, подтягивая лоток с ней к клетке, или прибегать к помощи соседки, подтягивая более тяжёлый лоток вместе с ней. В последнем случае только одна из обезьян получала доступ к еде. Те из них, что чаще сотрудничали, чаще делились с соседями.

Ещё более удивительна кооперация на всю жизнь, свойственная некоторым самцам шимпанзе, которые объединяются в стаи братьев. Среди некоторых видов приматов все обезьяны одного пола покидают свою родную группу незадолго до полового созревания, так исключается возможность близкородственного скрещивания. У шимпанзе дом покидают самки. Таким образом самцы шимпанзе, как правило, проводят всю свою жизнь в окружении близких родственников одного с ними пола. Зоопсихологи, увязнув в теории игр, тратят всю свою карьеру на попытки понять, как взаимовыгодное сотрудничество возникает среди неродственников, тогда как у родственников оно возникает легко.

Даже воинственные приматы прибегают к кооперации, но только в ограниченных пределах. Для начала, как уже было сказано в отношении бонобо, без насилия и конфликтов не бывает и примирения. Более того, улаживание разногласий даётся не всем: самки павианов неплохо справляются с ним, а вот самцы — нет. И самое главное, даже среди видов и полов, которые способны к примирению, этот процесс не бывает случайным: приматы охотнее мирятся с теми членами группы, которые могут оказаться им полезны. Это было продемонстрировано в великолепном исследовании Марины Кордс (Marina Cords) из Колумбийского университета (Columbia University). Для этого значение некоторых отношений среди макак было искусственно увеличено. Как и в исследовании де Вааля, обезьяны были помещены в клетки так, чтобы они могли достать пищу самостоятельно или с помощью соседей. Те пары обезьян, что предпочитали работать сообща, в три раза чаще мирились после индуцированной агрессии, чем те, кто оказались неспособными к кооперации. Таким образом, примирение и разрядка социальной напряжённости свойственны привычным к кооперации животным, имеющим стимул поддерживать хорошие отношения.

Исследования кооперации выявили некоторые факты, снижающие её значимость. Например, нам известно, что союзы нестабильны. В одной из групп павианов, которую я изучал в начале 1980-х, союзы самцов существовали в среднем не более двух дней. Чаще всего они распадались из-за того, что один из партнёров отказывал другому в помощи или, что более существенно, переходил на сторону врага во время драки. Последнее, и самое обескураживающее, это то, ради чего заключаются такие союзы. В теории кооперация позволяет эффективнее добывать пищу или защищаться от хищников. На практике же два павиана заключают союз, чтобы испортить жизнь третьему.

Гудолл первая осветила сильно настораживающий факт о том, что группы родственников-самцов шимпанзе проводят «пограничные дозоры» — рыщут вдоль географических границ, отделяющих их территорию от территории другой группы, и атакуют встреченных ими соседей-самцов, а иногда даже убивают их. Кооперация внутри группы, таким образом, может быть использована не для того, чтобы приносить мир и спокойствие, а для того, чтобы более эффективно убивать.

Гудолл первая осветила сильно настораживающий факт о том, что группы родственников-самцов шимпанзе проводят «пограничные дозоры» -- рыщут вдоль географических границ, отделяющих их территорию от территории другой группы, и атакуют встреченных ими соседей-самцов, а иногда даже убивают их.

Так, даже видам приматов с самым сложным и безжалостным социальным строем не чужды кооперация и устранение конфликтов. Но не всегда и не обязательно в благородных целях. Более того, «добрых дел» не становится больше, хотя это и могло бы привести к каким-нибудь фундаментальным не-Гоббсовым социальным изменениям. Урок не в том, что агрессивные приматы способны изменить свою природу, но скорее в том, что их природа намного более тонкая и многогранная, чем было принято думать. По крайней мере, так было до недавнего времени.

Старые приматы и новые трюки

«Врождённое против приобретённого» — в некоторой степени бессмысленная дилемма. Действие генов тесно сопряжено со средой, в которой они функционируют. В известной мере бессмысленно даже обсуждать, что делает ген Х, мы можем говорить лишь о том, что делает ген Х в условиях Y. И тем не менее, когда нам нужно предсказать поведение организма на основе лишь одного фактора, желательно знать, значение какого из них — генетического или фактора среды — более важно.

В первых двух исследованиях, призванных показать, что приматы в некоторой степени независимы от своей «природы», была применена классическая для генетики поведения техника перекрёстного воспитания. Предположим, что некоторые животные на протяжении поколений демонстрируют некое поведение А. Мы хотим узнать, детерминировано ли это поведение генами или же оно обусловлено единой для всех поколений средой. Исследователи пытаются ответить на этот вопрос при помощи перекрёстного воспитания животного. Для этого только что родившегося детёныша меняют местами с другим так, чтобы его растила самка, проявляющая поведение Б, а затем наблюдают, какое поведение он будет демонстрировать, когда вырастет. У этой техники есть один недостаток — влияние среды начинается не с момента рождения. Плод очень тесно связан с матерью, на него влияет её обмен веществ, гормональные всплески и её питание. Всё это может вызывать необратимые изменения структуры мозга и поведения. Поэтому подход применяется только асимметрично: если старое поведение наблюдается и в новой среде, нельзя заключить, что оно определено генами, но если в новой среде поведение меняется, можно сказать, что гены тут не при чём. На этом и основаны эти исследования.

В начале 1970-х уважаемый приматолог Ганс Каммер (Hans Kummer) работал в Эфиопии, в регионе, где обитают два различных вида павианов сo значительно различающимся социальным укладом. Догеровские павианы живут большими группами с большим количеством самцов и самок. Тогда как у гамадрилов более сложное, многоуровневое социальное устройство. Поскольку они живут в значительно более тяжёлых условиях, в сухом регионе, они сталкиваются с заметными экологическими проблемами. Некоторые ресурсы сильно ограничены или единичны, например, редкие водопои или подходящие для ночёвки скалы, на которых можно спать, не боясь нападения хищника. Многие особи предпочитают делиться ими. Другие же ресурсы, такие как пригодные в пищу растения, распределены по большой территории, так что животным приходится действовать небольшими отдельными группами. В результате этого у гамадрилов развилась «гаремная» система группы — один взрослый самец и несколько самок с детёнышами, при которой большое количество дискретных гаремов мирно собираются у водопоев или не скалах на короткий период времени.

Каммер провёл простой эксперимент: поймал взрослую самку догеровского павиана и выпустил её в группу гамадрилов. Одновременно пойманную самку гамадрила он выпустил в группу павианов. У гамадрилов, если самец угрожает самке, почти наверняка этот зверь — хозяин гарема, и единственный способ для самки избежать физического насилия это приблизиться к самцу, то есть вернуться в лоно стада. Однако у догеровских павианов, если самец запугивает самку, она, чтобы избежать физического насилия со стороны самца, убегает от него. В эксперименте Каммера самки, помещённые в группы других видов, поначалу продолжали проявлять типичное для своего вида поведение — распространённая ошибка в новой среде. Однако постепенно они освоили новые правила. Сколько времени на это потребовалось? Около часа. Другими словами, несмотря на миллионы лет и генетические различия, разделившие два вида, на опыт выполнения важнейшего социального правила, получаемый каждой самкой с рождения, требуется всего несколько минут, чтобы всё полностью изменить.

Второй эксперимент был проведён де Ваалем и его студенткой Дэнис Йоханович (Denise Johanowicz) в начале 1990-х над двумя видами макак. По человеческим меркам самцы макак-резусов — непривлекательные создания. У них жёсткая иерархия, и животные с высоким статусом получают непропорционально больше добычи. Для поддержания этой несправедливости особи прибегают к жестокой агрессии, они редко мирятся после драк. Самцы короткохвостых макак, хоть и разделяют практически все свои гены со своими двоюродными братьями макаками-резус, проявляют гораздо меньше агрессии и больше аффилиативного поведения, обладают менее строгой иерархией и более склонны к равноправию.

Работая с пойманными приматами, де Вааль и Йоханович собрали в одну группу молодых разнополых обезьян разных видов — резусов и короткохвостых макак — вместе. Примечательно, что вместо того, чтобы нападать на короткохвостых макак, резусы всего через несколько месяцев заимствовали их социальную структуру и даже стали мириться так же часто. Более того, макаки-резусы и короткохвостые макаки использовали разные жесты для примирения. В исследовании резусы не использовали жестикуляцию короткохвостых макак, вместо этого они стали чаще применять свои, специфичные для их вида, движения. Другими словами, они не просто подражали поведению короткохвостых макак, но встроили концепцию частого примирения в свою социальную жизнь. Когда обновлённые, «белые и пушистые» макаки-резусы были возвращены в большую группу, состоящую только из особей их вида, они сохранили свой новый стиль поведения.

В этом нет ничего необычного. Однако это наводит нас на один вопрос: когда эти макаки были возвращены в мир резусов, распространили ли они новые «взгляды» и поведение среди других обезьян? Увы, нет. Перейдём к следующему примеру, чтобы объяснить это.

Зарыть топор войны

В начале 1980-х «лесная группа», сообщество догеровских павианов, которое я изучал и практически жил с которым годами, занималась своими делами в национальном парке Кении, когда их соседям улыбнулась удача. Их территория оказалась поблизости от расширившейся туристической гостиницы и её расширившейся свалки. Павианы всеядны и «группа мусорщиков» была просто счастлива пировать необглоданными куриными ножками, недоеденными гамбургерами, остатками шоколадных тортов и всем остальным, что удавалось найти. Вскоре они начали спать на деревьях прямо над свалкой, спускаясь каждое утро в то самое время, когда привозили свежую порцию отходов (вскоре у них началось ожирение из-за обильного питания и недостатка физических упражнений, но это уже другая история).

Такое развитие событий привело к поразительным изменениям в социальном поведении лесной группы. Каждое утро примерно половина взрослых «лесных» самцов проникала на территорию мусорщиков, появляясь как раз в момент очередного сброса мусора и вступала в драку с местными самцами за доступ к помойке. Те из самцов, что делали это, обладали двумя чертами: они были особенно агрессивны (так как это было необходимо, чтобы отнимать еду у других павианов) и не интересовались социальной жизнью группы (набеги совершались ранним утром, когда основная масса павианов занималась коллективным грумингом).

Вскоре в группе мусорщиков разразился быстро распространяющийся среди приматов губительный для них туберкулёз. В течение следующего года мусорщики погибли, так же как и все самцы лесной группы, посещавшие свалку.* В результате в лесной группе остались менее агрессивные, более социальные, по сравнению со средним показателем, самцы, а их количество по отношению к самкам уменьшилось вдвое.

Эти изменения повлекли за собой значительные последствия. В лесной группе сохранилась иерархия, однако она стала мягче: по сравнению с другими сообществами догеровских павианов высокоранговые самцы реже нападали на подчинённых, а иногда даже уступали им спорные ресурсы. Животные реже проявляли агрессию, особенно в отношении третьих лиц. Резко возросло количество случаев аффилиативного поведения, например, самцы и самки стали чаще находиться вместе и заниматься взаимным грумингом. Время от времени взрослых самцов заставали за грумингом друг друга — такое же беспрецедентное явление, как павианы, отрастившие крылья.

Эта уникальная социальная среда не является простым следствием уменьшения количества самцов. Приматологи сообщали о группах с таким же соотношением полов, но без подобной социальной атмосферы. Ключевым фактором оказалось не преобладание самок, а характер оставшихся самцов. Демографическая катастрофа — эволюционные биологи называют это «бутылочным горлышком» — сделала с павианами то, чего не могли предсказать эксперты.

Однако самый большой сюрприз был преподнесён через несколько лет. Самки догеровских павианов всю жизнь проводят в группе, в которой родились, в то время как самцы уходят незадолго до полового созревания. Это означает, что взрослые самцы, живущие в группе, выросли где-то ещё и пришли в сообщество будучи молодыми обезьянами. В начале 1990-х в лесной группе не осталось ни одного из тех дружелюбных самцов — свидетелей эпидемии туберкулёза. Все взрослые самцы присоединились к группе после этих событий. Несмотря на это, уникальный социальный климат в стаде сохранился. Сохраняется он и по сей день, почти через 20 лет после прохождения бутылочного горлышка. Другими словами, молодые самцы, выросшие за пределами группы, переняли уникальную модель поведения местных самцов. Антропологи и зоопсихологи определяют «культуру» как совокупность локальных поведенческих вариаций, не являющихся следствием генетических и экологических причин и устойчиво существующих с момента их возникновения. Общество сниженной агрессии и повышенной дружелюбности, типичное для лесной группы, не что иное, как передаваемая из поколение в поколение культура благодушия.

Длительные исследования выявили некоторые внутренние механизмы передачи этой культуры новичкам. Генетика, очевидно, тут не при чём, так же как и отбор: молодые самцы, приходящие в группу, ничем не отличаются от других — по-началу они демонстрируют высокий уровень агрессии и низкий уровень аффилиативного поведения. Нет также и свидетельств того, что взрослые самцы обучают новоприбывший молодняк. Нельзя отбросить возможность того, что приматы учатся, наблюдая за старшими, однако это сложно доказать, учитывая, что отличительная особенность этой культуры заключается не в проявлении какого-либо уникального поведения, а в необычно интенсивном проявлении типичного для вида поведения.

На данный момент отношение самок лесной группы к пришлым самцам остаётся одним из самых интересных явлений, которое может объяснить механизмы передачи этой культуры. В типичной группе догеровских павианов присоединившиеся самцы тратят годы на то, чтобы стать частью группы. У них чрезвычайно низкий ранг: их игнорируют самки, а самцы видят в них только объект агрессии. Тогда как в лесной группе новички получают внимание самок вскоре после прибытия. Местные самки предлагают себя в качестве сексуального партнёра новым самцам в среднем через 18 дней после их появления и впервые допускают их до груминга в среднем через 20 дней (у других догеровских павианов эти цифры — 63 и 78 дней соответственно). Более того, эти «жесты гостеприимности» в лесной группе чаще делаются в ранний период после присоединения молодого самца, а самки перебирают шерсть самцов в четыре раза чаще, чем где-либо ещё. Другими словами, почти с момента прибытия молодые самцы понимают, что в лесной группе всё устроено по-другому.

Сейчас самым правдоподобным объяснением мне кажется то, что особая культура лесной группы не передаётся через активное обучение — она возникает благодаря поведению остальных её членов. Жизнь в сообществе с вдвое меньшим количеством самцов, которые ещё и «хорошие ребята», делает самок более спокойными и менее осторожными. В результате они проявляют больше желания завести знакомство с новоприбывшими, даже если поначалу это типичная молодая шпана. Молодые самцы, тем временем, расслабляются, обнаружив к себе такое хорошее отношение, и принимают образ жизни, типичный для необычной социальной среды группы.

Прирождённые убийцы?

Можно ли отсюда извлечь какие-либо уроки, применимые к вопросу о насилии человека над человеком, разумеется, отличные от идеи о возможной пользе заражения туберкулёзом агрессивных людей?

Любой физический антрополог, высказывая мнение о человеческом поведении, по давно устоявшейся традиции должен сказать, что 99% истории человечества люди жили маленькими родственными группами, занимаясь охотой и собирательством. Специалисты по теории игр показали, что небольшие сплочённые группы прекрасно подходят для возникновения кооперации: характеры других участников игры известны, её можно повторять много раз (а значит и наказывать обманщиков), и её результаты не являются тайной (что позволяет участникам зарабатывать репутацию). Так что в группах охотников-собирателей были сильны идеи равенства. Эмпирические и экспериментальные данные также показали преимущества маленьких групп с точки зрения кооперации в сфере, далеко отстоящей от человеческих отношений, а именно, в мире деловых отношений.

Однако низкий уровень насилия в малых группах может дорого обойтись. Малочисленные однородные группы, члены которых разделяют единые ценности, могут быть конформистским кошмаром. Также они могут быть опасны для окружающих. Неосознанно подражая жестоким пограничным обходам наших близких родственников шимпанзе, военные на протяжении всей истории стремились создавать маленькие целостные подразделения, внедрять в них ритуалы, демонстрирующие псевдородство, создавая таким образом машины для убийства, работающие на кооперации.

Возможно ли получить преимущества сотрудничества малой группы, избежав при этом восприятия членов других сообществ, как «чужих»? Один из способов — торговля. Свободный экономический обмен не только приносит прибыль, он также может справляться с социальными разногласиями. Как это демонстрирует пример макак, которые с большей охотой мирятся с ценным партнером по добыванию пищи.

Другой способ — создание социальной структуры, где границы между под-структурами не абсолютны и преодолимы. Многоуровневое сообщество гамадрилов не подходит как модельный объект, потому что основная ячейка их общества — гарем — деспотична, а их общество — не более чем большое скопление животных, время от времени собирающихся вместе, чтобы мирно разделить ресурсы. Сообщества охотников-собирателей являются лучшим примером, поскольку их небольшие группы часто сливаются, разделяются и обмениваются членами, причём такая мобильность помогает решать не только проблемы распределения экологических ресурсов, но и улаживать социальные разногласия. Так, вместо бескомпромиссного мира самцов шимпанзе, где есть только «свои» и «чужие», охотники-собиратели имеют дело с градациями близости и лояльности, распространяемыми на большие территории.

Взаимодействие охотников-собирателей похоже на взаимодействие в других сетях, где есть индивидуальные узлы (в данном случае — малые группы), а большинство взаимодействий между узлами носит локальный характер, так что частота взаимодействий падает при увеличении расстояния. Математики показали, что при оптимальном соотношении близких, средних и дальних контактов сети наиболее устойчивы: в них доминируют высококооперированные близкие группы, однако также остаётся потенциал для более редких контактов и взаимодействий большой дистанции.

Свободные взаимодействия охотников-собирателей легко оптимизировать: поддерживать кооперацию внутри группы, часто охотиться с соседями, изредка охотиться с отдалёнными группами, поддерживать легенду об охоте с мифической группой на краю земли. Такая же оптимизация в современных человеческих сетях несравненно сложнее, однако применяемые принципы — те же.

Изучая эти проблемы, легко наткнуться на пессимистическое мнение, заключающееся в том, что люди, как и приматы, запрограммированы на ксенофобию. Результаты некоторых исследований МРТ подтверждают это мнение, причём довольно обескураживающим образом. Глубоко в мозгу есть структура, называемая мозжечковой миндалиной. Она играет ключевую роль в формировании таких чувств, как страх и агрессия. Эксперименты показали, что когда испытуемому демонстрируют лицо человека другой расы, мозжечковая миндалина активизируется — переходит в состояние «боевой готовности». Это происходит, даже если лицо воспринимается только «на подсознательном» уровне, то есть когда изображение показывают так быстро, что испытуемый не успевает его осознать.

Недавние исследования, тем не менее, должны поколебать этот пессимизм. Проведите этот же эксперимент с человеком, имеющим богатый опыт общения с представителями разных рас, и его мозжечковая миндалина не активизируется. Или, как в замечательном эксперименте Сьюзен Фиск (Susan Fiske) из Принстонского университета (Princeton University), до теста незаметно убедите испытуемых думать о людях, как о личностях, а не как о частях группы, и их миндалины останутся спокойными. Может быть мы и запрограммированы нервничать при виде «чужих», однако наши представления о том, кого можно отнести к этой категории, невероятно пластичны.

Может быть мы и запрограммированы нервничать при виде «чужих», однако наши представления о том, кого можно отнести к этой категории, невероятно пластичны.

В начале 1960-х восходящая звезда приматологии Ирвин ДеВё (Irven DeVore) из Гарвардского университета (Harvard University) опубликовал первый общий обзор по этой проблематике. Описывая объект своих собственных исследований — догеровских павианов, — он писал, что они «приобрели свой агрессивный нрав для защиты от хищников, а включать и выключать его, словно свет выключателем, нельзя. Агрессивность — неотъемлемая черта индивидуальности обезьян, так глубоко укоренившаяся в них, что они остаются потенциальными агрессорами в любой ситуации». Так догеровские павианы превратились буквально в хрестоматийный пример агрессивного, крайне расслоённого патриархального общества. Тем не менее, всего за несколько лет особи этого вида продемонстрировали достаточно поведенческой пластичности, чтобы превратить своё общество в утопию для павианов.

Первая половина двадцатого века пропитана кровью, которую пролили Германия и Япония, всего через несколько десятилетий ставшие одними из самых мирных стран. На протяжении всего семнадцатого века Швеция буйствовала в Европе, а сейчас это образец бережно хранимой безмятежности. Люди создавали кочевые племена и континентальные сверхдержавы. Они демонстрировали невероятную гибкость, которая позволяла потомкам первых эффективно вписаться в последние. Мы утратили те физиологические или анатомические особенности, которые определяют брачную систему у других млекопитающих. В результате, мы получили общества, базирующиеся на моногамии, полигамии или полиандрии. Мы создали одни религии, в которых акты насилия являются пропуском в рай, и другие религии, в которых те же самые действия ведут в ад. Могут ли люди, подобно лесной группе, сосуществовать в мире? Все, кто отвечает: «Нет, это противоречит нашей природе», — знают слишком мало о приматах, включая самих себя.

Роберт Сапольски. «A Natural History of Peace». Foreign Affairs. Volume 85 Number 1, January/February, 2006.

Над материалом работали Галина Тофан и Елена Кочкина, иллюстрации Айдара Садыкова.


*Серьёзные наблюдения выявили в качестве источника заболевания выброшенное на свалку испорченное мясо, которое было продано туристической гостинице при посредничестве коррумпированного санитарного инспектора. Это были первые исследования такого типа эпидемии в популяции живущих на воле приматов, и они показали, что в противоположность тому, как это происходит у людей или у обезьян, находящихся в неволе, туберкулёз почти не передаётся от животного к животному, потому и эпидемия не распространилась на ту часть лесной группы, которая не ела мясо со свалки.

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

Оставить комментарий

Добавить комментарий