Научный натурализм: манифест просвещённого гуманизма

Майкл Шермер в эссе «Scientific Naturalism: A Manifesto for Enlightenment Humanism» приводит важный взгляд на то, как следует подходить к решению социальных, политических и экономических проблем, рассматривая и оценивая их не в плоскости идеологий, а переходя в «плоскость методологии». В качестве частных случаев рассматриваются и некоторые «жаркие вопросы» — например, необходимость криминализации (запрета) или декриминализации абортов, ношения оружия или уроков воздержания. В заключительной части эссе затрагивается тема морального реализма и проблема is-ought (принцип Юма), которая является весьма дискуссионной и где к изложенным выводам можно привести различные контраргументы (см. примечание после основного текста).

Материал перевели Олег Коптев и Владислав Савченков. Иллюстрация — Shutterstock.


Успех научной революции привёл к развитию научного натурализма, убеждённости в том, что мир управляется естественными законами и силами, которые могут быть изучены, и что все явления являются частью природы и могут быть объяснены естественными причинами, в том числе человеческие когнитивные, нравственные и социальные явления. Применение научного натурализма к сфере человеческих взаимоотношений привело к повсеместному принятию просвещённого гуманизма — мировоззрения, ставящего высшей ценностью науку и разум, полностью отрицающего сверхъестественное и опирающегося исключительно на природу и её законы, в том числе и в отношении человека.


В июне 1510 года 64 человека были сожжены на костре в Валь-Камонике (Италия) за то, что они были причиной засухи и пожаров, а также за причинение вреда людям, животным и земле.

В июле 1518 года 60 мужчин и женщин были сожжены на костре в Брено (Италия) за то, что вызвали гром и молнии, а также наслали болезни, что привело к смерти около 200 человек.

В июне 1582 года, Алиса Глосскок, жена английского лесоруба из города Челмсфорд была насильно обнажена и её тело было подвергнуто осмотру на предмет наличия «ведьмовских меток», которые были обнаружены, после чего её осудили и казнили.

В мае 1653 года, колонистка из Коннектикута по имени Элизабет Годман попросила у соседки Гудвайф Торп несколько куриц на продажу, которых у последней не оказалось. На следующий день курицы Торп пали, что привело к аресту и суду Годман.

В мае 1692 года семеро девочек-подростков корчились на полу суда в Салеме, штат Массачусетс, во время судебного заседания по делу подозреваемой в колдовстве Марты Кэрриер, выкрикивая: «Чёрный человек шепчет ей на ухо!» Кэрриер была одной из 20 человек, казнённых в самом знаменитом судебном разбирательстве о колдовстве в истории.

О чём думали эти люди?1 Было бы удобно отмахнуться от них как от наивных простаков, истерящих вследствие паники, но на самом деле их мысли были крайне ясными, и за ними стоял авторитет Библии, как, например в Исходе 22:18: «Ворожей не оставляй в живых». За ними стояла и власть римской католической церкви. В 1484 году папа Иннокентий VIII выпустил папскую буллу, Summis desiderantes affectibus, в которой говорилось о том, что многие лица…

обоего пола пренебрегли собственным спасением и впали в плотский грех с демонами инкубами и суккубами и своим колдовством, чарованиями, заклинаниями и другими ужасными суеверными, порочными и преступными деяниями вызывают у женщин преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, хлебные злаки, виноград на лозах и плоды на деревьях, равно как портят мужчин, женщин, домашних и других животных, виноградники, фруктовые сады, сенокосы, пастбища, на кукурузу, пшеницу и прочие злаки; мешают мужчинам совершать половой акт, а женщинам зачинать2

Двумя годами позже, вдохновлённый буллой, немецкий инквизитор-доминиканец Генрих Крамер опубликовал труд Malleus Maleficarum («Молот ведьм»), известное руководство по поиску и наказанию ведьм, которое было незамедлительно использовано, кульминацией чего стало убийство около 100 000 человек3.

В подобную теологическую муть и непонятный жаргон от власть предержащих верило большинство европейцев пятьсот лет назад. В наше время никто на Западе не пользуется тем, что я называю «магическая теория причинности», и её исчезновение даёт нам некоторую информацию о том, как происходил прогресс в области морали — благодаря более глубокому пониманию причинно-следственных связей. Главное различие между нами и европейцами эпохи Раннего Средневековья это наука. В условиях отсутствия какого-либо систематического эмпирического метода определения истинной причины вещей и специализированных отраслей знания для объяснения конкретных явлений — метеорологии для объяснения погоды, эпидемиологии для объяснения чумы, фармацевтики для объяснения болезней и выкидышей, агрономии для растениеводства, ветеринарии для болезней скота — они действовали рационально и в соответствии с тем, что они считали верным4. Инквизиторы и палачи были скорее не злыми, а заблуждающимися. Сегодня мы воздерживаемся от сожжения ведьм не потому, что наши законы запрещают это, а потому, что не верим в ведьм, и поэтому мысль о сжигании кого-то за колдовство даже не приходит к нам в голову.

Хотя развитие науки не являлось единственным фактором, оказавшим влияние на снижение мракобесия, в книге Religion and the Decline of Magic историк Кит Томас делает вывод о том, что первым и наиболее важным из них

являлась последовательность интеллектуальных сдвигов, составлявших научную и философскую революцию XVII века. Эти изменения оказали решающее влияние на мышление интеллектуальной элиты и через определённое время начали влиять на мышление и поведение людей в целом. Результатом революции был триумф механистической философии.

Этим термином Томас обозначает «заводную Вселенную Ньютона» — мировоззрение, в рамках которого полагают, что все последствия имеют естественные причины, а Вселенная регулируется естественными законами, которые можно изучать и понимать. В этом мире нет места для сверхъестественного, и именно это в конечном итоге обрекло на гибель магическую теорию причинности, как и другие сверхъестественные объяснения по поводу естественных событий. «Понятие о том, что Вселенная развивается под действием неизменных естественных законов, убивает концепцию чудес, ослабляет веру в физическую эффективность молитвы и уменьшает веру в возможность прямого божественного вдохновения»5.

От научного натурализма к просвещённому гуманизму

Научный натурализм — принцип, гласящий, что мир управляется естественными законами и силами, которые могут быть изучены, и что все явления составляют часть природы и могут быть объяснены естественными причинами, в том числе человеческие когнитивные, нравственные и социальные явления. Согласно результатам поиска в программе Google Ngram Viewer, термин «научный натурализм», который впервые использовался в 1820-х годах, стал всё чаще использоваться с 1860-х по 1920-е годы, затем в 1930-х, 1950-х и в начале 2000-х годов, когда он стал краеугольным камнем современной науки6. Он включает в себя методологический натурализм — принцип, согласно которому методы науки действуют в предположении того, что мир и всё в нём является результатом естественных процессов и находится в системе материальных причин и следствий, которые не позволяют, или которым не требуется наличие сверхъестественных сил. Термин «методологический натурализм» стал широко использоваться в середине 90-х годов XX века и продолжает набирать популярность в 2000-х7, причиной чего скорее всего послужил рост популярности (и разделение на два лагеря) «научного креационизма» и «теории разумного замысла», сторонники которых жаловались, что методологический натурализм несправедливо исключает их веру в то, что я назвал методологическим сверхнатурализмом, или принципом, в котором сверхъестественное вмешательство сверхъестественных сил в окружающий мир может применяться для объяснения любого якобы необъяснимого феномена, такого как Большой взрыв, тонкая настройка космоса, сознание, нравственность, строение глаза, ДНК и наличие жгутиков у бактерий8.

На протяжении столетий после научной революции постепенное, но систематическое вытеснение религиозного догматизма, авторитета и веры в сверхъестественное научным натурализмом, в частности его применением к объяснению человеческого мира, привело к повсеместному принятию просвещённого гуманизма — космополитического мировоззрения, которое принимает как высшую ценность науку и разум, полностью отказываясь от сверхъестественного и опирающегося исключительно на природу и её законы, включая человеческий характер, законы и силы, которые управляют нами и нашими сообществами — для полного понимания космоса и всего в нём, от элементарных частиц до человеческих существ. Истоки гуманизма на самом деле предшествовали научной революции, обычно принято относить их к XV веку, когда, например, итальянский филолог Лоренцо Валла (Lorenzo Valla) с помощью исторических, лингвистических и филологических доказательств показал, что латинский документ Donatio Constantini («Дар Константина»), использовавшийся католической церковью для легитимизации захвата земель Западной Римской империи, является подложным. «Он был скептичным, он был эмпиричным, он предложил гипотезу, он был рациональным, он использовал крайне абстрактные утверждения (даже контрфактические)», — рассказал мне профессор гуманитарных наук Амстердамского университета Ренс Бод (Rens Bod)9. Вдохновлённый филологическим анализом, проведённым Валлой над Библией, датский учёный эпохи Ренессанса Эразм (который уже получил прозвище Принц Гуманистов), применил те же эмпирические техники, чтобы показать, что, например, концепция Троицы не имела места в Библии вплоть до XI века. В 1606 году профессор Лейденского университета Жозеф Жюст Скалигер (Joseph Justus Scaliger) опубликовал филологическую реконструкцию династий Древнего Египта и обнаружил, что самая ранняя из них, берущая начало от 5285 до н. э., предшествовала хронологии еврейской Библии от сотворения мира примерно на 1300 лет. Это привело к тому, что учёные более позднего времени, например Барух Спиноза, отказались от использования Библии в качестве исторического документа. «Таким образом абстрактное мышление, эмпиризм и скептицизм не являются исключительно плодами науки, — заключает Бод. — Всё это были изобретено гуманитариями».

Почему так важно это разграничение? Из-за того, что в конце XX века гуманитарные науки взяли курс на постмодернистскую деконструкцию и веру в то, что объективную реальность нельзя познать, и в то, что никакая идея не может быть ближе к истине, чем любая другая, — это является основанием для обвинения в «сциентизме». Из-за того, что гуманизм как движение стал политизированным в конце XX века, отходя от своих истоков в науке и двигаясь в сторону прогрессивной либеральной политики и активизма. И поскольку в то время, когда студенты и финансирование уходят из гуманитарных кафедр, а поддержка и количество членов гуманистических организаций снижаются из-за отчуждения всех, кто не разделяет узкую политическую повестку дня, аргумент о том, что гуманизм и гуманитарные науки по меньшей мере хороши для «самосовершенствования» не учитывает их реальной ценности, которую Бод решительно сформулировал в своей книге «Забытые науки» в 2014 году10: междисциплинарные связи между естественными и гуманитарными науками хорошо отражены в немецком слове Geisteswissenschaften, означающем «наука проявлений человеческого разума». Это, по сути, то, что делают все люди, включая научные теории об окружающем мире, которые мы выдвигаем. «Слишком часто учёные-гуманитарии полагают, что при использовании эмпирических методов они движутся по направлению к естественным наукам, — рассуждает Бод. — Они ошибаются: учёные-гуманитарии, использующие эмпирические методы, возвращаются к историческим корням, studia humanitatis XV века, когда впервые появился эмпирический подход».

Действительно, независимо от того, в каком университете учёные фактически находятся, все мы трудимся ради единой цели — улучшить наше понимание истинной природы вещей, к чему стремятся представители как естественных, так и гуманитарных наук. Назовём это scientia humanitatis. Именно это я и подразумеваю под просвещённым гуманизмом — относительно новым термином, который стал популярным лишь к 1980-м годам, согласно поисковому сервису Google Ngram Viewer11. В 2011-м он оказался в центре внимания благодаря Стивену Пинкеру и его опубликованной тогда же книге «Лучшее в нас» (термин также будет отстаиваться в его следующей книге «Просвещение сейчас»), где автор рассуждал о влиянии учёных и философов той эры на современность. Пинкер объясняет логику, согласно которой успешное применение научного натурализма в биологических вопросах способно представить принципы, ведущие к общественному и моральному развитию в человеческих отношениях:

Когда достаточно крупное сообщество свободных, разумных посредников обсуждает, как общество должно вести свои дела, руководствуясь логической согласованностью и ответной реакцией извне, их единое мнение будет определённым образом меняться. Нам нет нужды объяснять, каким именно образом молекулярные биологи узнали, что ДНК состоит из четырёх оснований — при условии, что биологи верно провели свои исследования и что у ДНК действительно четыре основания, в конечном итоге они бы вряд ли смогли узнать что-то сверх этого. Схожим образом, нам, возможно, не придётся объяснять, почему просвещённые мыслители выступали против рабства африканцев, жестоких наказаний, деспотичных королей и казней еретиков с ведьмами. Именно этим просвещённые мыслители и занимались, в результате чего рабство, пытки и охоты на ведьм упразднили, а гражданские права, права женщин, права детей, права геев и права животных — узаконили12.

Современный мир построен на научном натурализме и просвещённом гуманизме. Многие из отцов-основателей США, такие как Томас Джефферсон, Томас Пейн, Бенджамин Франклин, Джеймс Мэдисон и Джон Адамс, были либо практикующими учёными, либо научно образованными людьми, хотя в своё время они называли себя философами-экспериментаторами или натурфилософами, поскольку термин «учёный» придумали только в 1840-м, и в широкое употребление он вошёл лишь к 1860-м годам13. Они намеренно адаптировали научный метод сбора данных, проведения экспериментов и тестирования гипотез под создание своего государства. Понимая, что истинность полученных сведений непостоянна, они разработали политическую систему, в которой функциональность правительства была завязана на сомнениях и спорах. В их глазах политическое руководство было механизмом решения проблем, а не способом захватить власть. Демократия для них была тем же, чем и наука, — методом, а не идеологией. В сущности, они утверждали, что никто не знает, как управлять страной, поэтому следует создать систему, которая позволяет с этим экспериментировать. Попробуем то, попробуем это, затем проверим результаты. Такова суть науки. «Научные методы — при всех их недостатках — можно использовать для улучшения общественных, политических и экономических систем», — заметил Карл Саган в последней главе своей книги «Мир, полный демонов», вышедшей в 1996 году. «Игнорировать результаты социальных экспериментов по причине их неприглядности было бы расточительством»14.

Представьте себе 50 разных государств, каждое со своими законами и конституцией. Эти 50 государств — своего рода эксперименты. К примеру, в каждом государстве господствуют разные законы о контроле оружия, и это можно расценивать как эксперимент, из которого можно собирать данные и делать на их основе выводы. Государства, в которых много оружия и относительно низкий контроль над его оборотом, обладают повышенными показателями убийств и самоубийств15. Эксперимент происходит всякий раз, когда утверждается и вводится в закон новая конституционная поправка. 19-я поправка Конституции США, которая в 1920 году дала женщинам право голоса, оказалась успешной, так что мы продолжаем ей следовать. Чего не скажешь о 18-й поправке о запрете алкоголя, введённой в 1919 году для проверки гипотезы, что пониженное потребление спиртного снизит количество преступлений. Эксперимент оказался неудачным, и в 1933 году ввели 21-ю поправку, которая упразднила 18-ю. Изменять своё мнение в соответствии с изменениями данных — одна из научных добродетелей.

Это, конечно, не тщательно контролируемые лабораторные тесты, но они, тем не менее, являются ценными экспериментами для социальных учёных, для политиков и для народа. К примеру, политические эксперименты показали, что уроки о воздержании в сфере сексуального образования не помешали подросткам заниматься сексом16, а криминализация абортов не смогла снизить случаи применения данной практики17. В обоих случаях куда лучше помогают контрацепция и информированность граждан18. Мы не можем проводить лабораторные эксперименты в реальном государстве, но мы можем с помощью метода сравнения сопоставлять результаты разных экономических и политических систем, чем занимался Джаред Даймонд в своей книге «Ружья, микробы и сталь», объясняя неравномерные показатели развития у разных народов по всему миру за последние 13 000 лет19. В августе 1945 года начался радикальный эксперимент, когда Северная и Южная Кореи отделились друг от друга по 38-й параллели. Обе страны начали экспериментировать с ежегодным ВВП на душу населения в 854 доллара и шагали нога в ногу друг с другом на протяжении 1970-х годов, когда Южная Корея реализовала экономические мероприятия для роста своей экономики, в то время как Северная Корея превратилась в полноценное диктаторское государство. В наши дни годовой ВВП на душу населения в Северной Корее составляет 1800 долларов, а в Южной — 33 000 долларов20. Даже из космоса можно увидеть разницу между странами: одна — тёмная и опустошённая, а вторая — яркая и процветающая.

Решения, принимаемые во внешней политике, также являются экспериментами. Интервенция США в Германию в 1942–1945 годах была экспериментом, предотвратившим, пожалуй, миллионы человеческих смертей. Отказ США от интервенции в Руанду оказался экспериментом, повлёкшим за собой, вероятно, куда больше смертей. Интервенция в США в Ирак, похоже, провалилась как эксперимент, а результаты современной интервенции в Сирию нам пока неизвестны. Наука иногда бывает чрезвычайно сложной, и её результаты не так-то просто интерпретировать. В своей книге «Наука свободы» учёный-писатель Тимоти Феррис упоминает основателей США: «Основатели часто говорили о новом государстве как об "эксперименте". Формально это включало в себя размышления о том, как способствовать и свободе, и порядку, с чем немало экспериментировали отдельные государства в ходе 11 лет между Декларацией независимости и Конституцией»21. Теперь мы все — граждане-учёные.

Научный натурализм, просвещённый гуманизм и принцип Юма

В наше время многие учёные и философы в процессе применения науки в человеческих взаимоотношениях ходят по тонкому льду и опускают такие великие методы обобщения, как научный подход; впрочем, я такое пренебрежение принимаю с открытым забралом. С тех пор как философ Дэвид Юм определил то, что сейчас мы знаем как принцип Юма (или «натуралистическую ошибку»), большинство людей придерживается того, что существует непроницаемая стена между описательными заявлениями (то, чем является Х) и нормативными заявлениями (то, чем Х должен быть)22. Как только они пытаются включить науку в сферу ценностей, нравственности и смысла, они начинают повторять принцип Юма, словно мантру. «Но, но ведь… Юм же!» — с пеной у рта говорят они, стоит кому-то преподнести данный аргумент.

Я думаю, люди испытывают некоторые трудности, когда пытаются понять, что значит «быть» или «являться естественным»23. Например, я согласен, что заявление «всегда была война, следовательно, война является естественной и должна существовать в мире» ошибочно. Но здесь я придаю несколько иное значение термину «быть». Под ним я подразумеваю истинное состояние, природу или причину чего-либо. Если мы проводим исследования о войне для того, чтобы понять её причины и таким образом снизить шансы её разжигания, подавить её эффекты, это и есть переход от «как есть» к «как надо» в сфере природы войны. И под природой я подразумеваю не только биологическую склонность (или нежелание) людей сражаться. Речь идёт о всех факторах, лежащих в основе разжигания войн: биология, психология, география, культура, политика, экономика, идеология и так далее. Нам необходимо понять, чем война является («как есть»), чтобы мы смогли с ней что-нибудь сделать («как надо»). В этом смысле, если нравственность и ценности не следует основывать на реальности (на том, чем является Х) — то на чём тогда?

В действительности мы пробивались сквозь стену, отделяющую факты от ценностей в течение столетий, что было главной движущей силой нравственного прогресса, на чём я настаивал в своей книге 2015 года «Развитие морали»24. Вот краткая версия моего аргумента. Научная революция Коперника, Кеплера, Галилея и Ньютона, кульминацией которой стала механистическая картина мира, привела к тому, что учёные в других научных сферах пытались поступать так же. К примеру, в сфере управления английский философ Томас Гоббс сознательно применил принципы и методы физических наук к наукам политическим и нравственным в своей книге 1651 года «Левиафан», считающейся одной из самых влиятельных книг в истории политической мысли. В этой книге Гоббс преднамеренно смоделировал свой анализ общественного мира по принципу трудов Галилея и английского физиолога Уильяма Гарвея, чья работа 1628 года «Анатомическое исследование о движении сердца и крови» определила механическую модель работы человеческого тела. Гоббс затем беззастенчиво вспоминал:

Галилей… был первым, кто открыл нам врата общего естествознания, являющего собой знания о природе движения… Наука о человеческом теле, наиболее плодотворная часть естественных наук, с заметной дальновидностью была впервые открыта нашим земляком, доктором Гарвеем. Вследствие этого естествознание как научное направление ещё молодо; но гражданская философия — ещё моложе, не старше… моей собственной работы «О гражданине»25.

Столетие спустя французский философ Шарль де Монтескьё сознательно упомянул Ньютона в своём труде 1748 года «О духе закона», где сравнивал функциональную монархию с «системой вселенной», в том числе с «силой притяжения», которая «привлекает» все тела к «центру» (коим в данной модели является монарх). Его методом был дедуктивный метод Декарта: «Я сформулировал первые законы и узнал, что от них естественным образом проистекают определённые положения». Под «духом» Монтескьё подразумевал «причины», по которым можно вывести «законы», управляющие обществом. Одним из таких законов были связь между торговлей и отсутствием войн, где он отметил, что страны, промышляющие охотой и скотоводством, часто вступали друг с другом в конфликты и войны, в то время как страны-торговцы «становились взаимно зависимы» друг от друга. Таким образом, мир становился «естественным следствием торговли». Монтескьё размышлял, что психологически данный эффект обуславливался воздействием на разные социумы обычаев и манер, которые отличаются от их собственных, что приводит к появлению «лекарства от самых разрушительных предрассудков». Таким образом, заключил он, «мы видим, что в странах, где людьми движет лишь дух торговли, господствуют все гуманные и нравственные добродетели»26. Эта ранняя версия теории международной мирной торговли хорошо сохранилась в современных эмпирических исследованиях, и здесь мы можем установить связь между эмпирической наукой и нравственными ценностями: если обе стороны согласны, что мир лучше, чем война («как надо»), то достигнуть этой цели можно, применив принцип свободной торговли и открытых экономических границ между странами («как есть»).

Следуя «законам природы» Монтескьё, группа французских учёных, известных как «физиократы», заявила, что все «социальные факты накрепко и навечно связаны друг с другом непреложными, неизбежными и неотвратимыми законами», которым следует подчиняться как человеку, так и государству, «если однажды они об этих законах узнали». Они также заявили, что человеческие сообщества «подчиняются законам природы… точно так же, как и физический мир, общины животных и даже внутренние процессы жизнедеятельности каждого организма». Один из этих физиократов — Франсуа Кенэ, врач короля Франции — смоделировал экономику по принципу человеческого тела, где деньги протекали по стране, как кровь по телу, а плохие правительственные законопроекты были сродни болезням, затрудняющим здоровье экономики. Он заявлял, что, хоть у людей неодинаковые способности, у них с рождения одинаковые права, и что защищать эти права от посягательств — долг государства, параллельно с этим позволяя людям преследовать свои собственные высшие цели. Это привело к продвижению частной собственности и свободного рынка. К слову, именно благодаря физиократам мы получили термин laissez-faire («политика невмешательства государства в экономику»)27.

Физиократы утверждали, что люди, работающие в обществе, были подвластны известным законам как человеческой, так и экономической природы, схожим с теми законами, что были открыты Галилеем и Ньютоном. Это движение выросло в учение о классической экономике, которое отстаивали Дэвид Юм, Адам Смит и другие. Данные элементы сформировали основу всех современных экономических наук и политики. Взглянем на монументальную работу Смита 1776 года. Большинство людей считает, что её заголовок — «Богатство народов». Полное название данной работы говорит нам куда больше: «Исследование о природе и причинах богатства народов». Смит ввёл термины «природа» и «причины» в научном смысле идентификации и понимания причинно-следственных связей в природной системе экономики, со скрытым предположением, что законы природы движут экономикой, что люди являются разумными и расчётливыми агентами экономики, чьё поведение можно понять, а рынки регулируются самостоятельно «незримой дланью».

В этих примерах, помимо прочих, мы видим как объединение физических и биологических наук с науками социальными, так и причину, по которой я обратил внимание на данный период в истории науки. Наши современные понятия об управлении произошли от этого желания решать проблемы — в том числе социальные — с помощью рассуждений и научного метода. Иными словами, мы можем основывать человеческие нравственные ценности не только на философских принципах, вроде этики добродетелей Аристотеля, категорического императива Канта, утилитаризма Милла или этики честности Ролза, но и на науке.

Но как быть с Юмом и его принципом? В чём заключается онтологическое и эпистемологическое оправдание при переходе от «как есть» к «как надо»? Те, кто отвергает научный натурализм, как правило, обращаются к божественному, полагаясь на то, что известно как «теория божественного промысла». Бог является онтологическим фундаментом для моральных ценностей, внешним источником, из которого можно черпать «как надо». К сожалению для методологических сверхнатуралистов, Платон опроверг теорию божественного промысла с помощью «Дилеммы Евтифрона», в которой неоднократно задавался вопросом: «Бог называет нечто правильным или ошибочным, потому что оно в основе своей природы правильно или ошибочно, или же нечто считается таковым только потому, что так сказал бог?» К примеру, если убийство ошибочно потому, что так сказал бог, как быть, если он скажет об обратном? Тогда убийство станет правильным? Конечно нет! Если бог считает убийство ошибочным по веским на то причинам, то по каким именно? И почему мы не можем запретить убийство, основываясь лишь на этих веских причинах, а не упоминать божественный промысел? Иными словами, если убийство действительно ошибочно в сфере нравственности, то мнение бога не имеет значения. Вот три способа, с помощью которых мы можем преобразить «как есть» в «как надо» и построить таким образом моральные ценности.

Во-первых, мораль рождена от латинского слова moralitas, что означает «манеры, характер и правильное поведение». Мораль связана с тем, как вы ведёте себя по отношению к другим. Начнём с принципа морального благополучия:

Всегда действуйте с учётом морального благополучия другого человека и никогда не делайте того, что может привести к моральной утрате другого человека (будь то через принуждение или через обман).

Вы, конечно, можете действовать так, чтобы это никак и никого не затрагивало, и к этому мораль не имеет никакого отношения. Однако при условиях, когда вы можете повысить моральное благополучие другого человека, куда нравственнее сделать человеку добро, нежели наоборот. Я добавил примечание «через принуждение или через обман» для того, чтобы уточнить злой умысел, которого нет в случаях, когда зло совершается по незнанию или невнимательности. Мораль включает в себя сознательный выбор совершить нечто, что улучшит моральное благополучие другого человека. Следовательно, такое действие является моральным, в противовес всему аморальному.

Во-вторых, мораль включает в себя то, как наши мысли или действия воздействуют на выживание и процветание разумных существ. Под выживанием я имею в виду стремление жить. Под процветанием я подразумеваю наличие в адекватном количестве пропитания, безопасности, крова, привязанностей и социальных отношений для физического и умственного здоровья. Любой организм, подвластный естественному отбору, непременно будет стремиться к выживанию и процветанию, так как в ином случае они не смогут прожить достаточно долго, чтобы размножиться и, как следствие, перестанут быть подвластны естественному отбору. Под разумными я подразумеваю эмоциональных, познающих, чувствительных, отзывчивых, сознательных и, следовательно, способных чувствовать и страдать. Наши нравственные рассуждения должны основываться в первую очередь не на том, что думают разумные существа, а на том, что они чувствуют28.

В-третьих, при условии, что моральные принципы следует основывать на чём-то естественном, а не сверхъестественном, и что наука — это лучший из имеющихся в нашем распоряжении инструментов для понимания окружающего мира, далее обращаясь к эволюционной теории для поиска оснований для морали, я полагаю, что наша отправная точка — это индивидуальные разумные существа, потому что: 1) индивидуум является основным объектом естественного отбора в эволюции; и 2) именно индивидуум подвергается наибольшему влиянию моральных или аморальных действий. Следовательно,

выживание и процветание индивидуальных разумных существ является фундаментом для установки моральных ценностей, а определение условий, в которых разумным существам проще всего выжить и процветать, должно быть целью науки и морали.

Здесь мы видим плавный переход от природы вещей (индивидуум пытается выжить и процветать в среде наших эволюционных истоков) к тому, как эти вещи должны быть устроены (при наличии выбора, куда более морально своими действиями улучшать выживание и процветание других разумных индивидуумов). В «Развитии морали» я привёл аналогию под названием «образец народного здоровья нравственной науки», отмечая пугающе быстрый прогресс в сфере улучшения здоровья, продления жизни для всё большего количества людей в разных странах за последние два столетия с помощью таких вещей, как туалеты со сливом, канализация, технологии уничтожения отходов, очищение воды, вакцинация, пастеризация, техника безопасности, контроль над рождаемостью, диетическое питание и многое другое. Если вы рады тому, что миллионы людей больше не болеют и не умирают от тропической лихорадки и чёрной оспы, холеры и бронхита, дизентерии и диареи, общего истощения и туберкулёза, кори и паротита, а также прочих гибельных болезней, то вы в общем и целом согласны, что понимание природы болезней (от них страдают и умирают) обязывает нас предотвратить их путём вакцинации и других медицинских и общественных технологий.

Или обратим внимание на тот факт, что, согласно Всемирному банку, процент людей, живущих на менее чем 2,5 доллара в день (бедность) и 1,25 доллара в день (крайняя бедность) снизился более чем наполовину после 1990 года и, согласно прогнозам, к 2035 году исчезнет окончательно29. Только представьте — с бедностью будет покончено!30 Если выживание и процветание индивидуальных разумных существ является основой моральных ценностей, можно сказать с абсолютной объективной точностью, что уничтожение бедности — индикатор реального нравственного прогресса. На каких основаниях мы можем сделать такое заявление? Спросите людей, которые больше не живут в тяжёлых условиях. Они скажут вам, что выживать на более чем 2,5 или 1,25 доллара в день куда лучше, чем жить на меньшие деньги. Почему лучше? Потому что в нашей природе — предпочитать процветание страданию. Или возьмём тот факт, что количество случаев полиомиелита снизилось от 350 000 в 1988 году до 222 в 2012 году. Является ли это абсолютным моральным благом? Спросите 349 778 людей, которые не умерли от полиомиелита. Они вам скажут. Если это — не объективно измеряемый нравственный прогресс, то я не знаю, что это.

Заключение

Благодаря мировоззрению научного натурализма и просвещённого гуманизма нам больше никогда не придётся быть интеллектуальными рабами тех, кто связал бы наш разум оковами догматов и авторитетов. Вместо них мы руководствуемся здравым смыслом и наукой в роли арбитров истины и знаний. Как я уже говорил в своей речи на Reason Rally 2012 года перед 20 000 гуманистов и энтузиастов науки в торговом комплексе в Вашингтоне31:

Вместо обожествления истины через авторитеты древней священной книжки или философского трактата люди стали самостоятельно исследовать книгу природы.
Вместо того чтобы рассматривать картинки на обложках книг о ботанике, исследователи отправлялись на природу увидеть, что там на земле, собственно, растёт.
Вместо того чтобы полагаться на гравюры расчленённых трупов в старых медицинских текстах, врачи сами вскрывали тела и изучали их.
Вместо человеческих жертв для задабривания злобных богов погоды натуралисты измеряли температуру, давление барометра и потоки ветра, чтобы создать метеорологические отрасли науки.
Вместо порабощения людей, потому что те были представителями якобы низшей расы, мы расширили наши знания и включили в человеческую расу всех людей с помощью наук об эволюции.
Вместо того чтобы считать женщин низшими существами, потому что, согласно святой книжке, это право мужчин, мы узнали о естественных правах, согласно которым ко всем людям следует относиться как к равным, с помощью нравственных научных отраслей.
Вместо сверхъестественной веры в божественное право королей люди решили верить в законное право демократии, что ускорило наш политический прогресс.
Вместо крохотной пригоршни элит, имеющих подавляющее количество политической власти через плохое образование и невежество граждан, люди смогли сами увидеть, как их подавляла власть и коррупция, и стали сбрасывать с себя рабские оковы с помощью науки, грамотности и образования, и потребовали своих естественных прав.

Национальные конституции обязаны быть близкими к конституции гуманизма, для которой идеально подходят наука и здравый смысл. Вот она — суть научного натурализма и просвещённого гуманизма.


Следует заметить, что сама по себе проблема is-ought имеет логический характер: обосновать переход от дескриптивных суждений к прескриптивным нельзя, что не делает в эссе и Майкл Шермер. Зачастую в попытках обоснования перехода содержатся некорректные доводы, как, например, в рассуждениях Сэма Харриса (один из вариантов критики излагает Шон Кэрролл). В эссе рассматривается другая задача: какие шаги необходимо предпринять, чтобы решить некоторую проблему при заданной системе ценностей. Например, если в дискуссии по теме абортов стороны согласны с тем, что их цель — снижение материнской и детской смертности, то вывод о запрете/разрешении в свете имеющихся эмпирических данных делается однозначно. Однако допущение о том, что по всем вопросам у людей всегда будут идентичные ценности, — некорректно, скорее есть множество различных парадигм вида «выживание и процветание разумных существ». Это говорит о том, что задачу общественного устройства нужно рассматривать иначе. Смотрите также критику в отзыве Can Science Bridge the Is-Ought gap? A Response to Michael Shermer Джорджа Эллиса (George Ellis), а также ответ на критику. Тем не менее, рассмотренный в материале подход явно лучше, чем распространённые сейчас идеологические споры, в которых стороны догматично отстаивают свои позиции.

Примечания

1. These and many other accounts of witch trials are available here: John Demos, The Enemy Within: 2,000 Years of Witch-Hunting in the Western World (New York: Viking, 2008); Robin Briggs, Witches and Neighbors: The Social and Cultural Context of European Witchcraft (New York: Viking, 1996).
2. Medieval Sourcebook: Witchcraft Documents [15th Century] Innocent VIII: Bull Summis Desiderantes, December 5, 1484. http://bit.ly/2q0bSVs (accessed June 2, 2017).
3. The historian, Brian Levack, estimates that a minimum of 60,000 people were executed based on the number of trials and the rate of convictions (often close to 50 percent), while the medieval historian, Anne Llewellyn Barstow, pushed the total upward to 100,000 based on lost records. See: Brian Levak, The Witch-Hunt in Early Modern Europe (Abingdon: Routledge, 2006); Anne Llewellyn Barstow, Witchcraze: A New History of the European Witch Hunts (New York: Harper Collins, 1994).
4. There were, of course, other factors involved in the witch crazes—including the exploitation of women, the poor and the elderly, financial and sexual opportunism, revenge, insanity and preemptive denunciation (accuse others before you are accused)—but these are secondary and tertiary issues to the primary belief in supernatural agents acting in the natural world, which underlie the conviction that witches were real. Even the early judicial reformers who lobbied against the use of torture as a viable means of extracting useful information from accused witches, such as the German Jesuit Friedrich Spee, whose 1631 Cautio Criminalis played a role in bringing about the end of the witch mania, never doubted the existence of witches.
5. Keith Thomas, Religion and the Decline of Magic (New York: Charles Scribner’s Sons, 1971), 643–644.
6. A Google Ngram Viewer search for “scientific naturalism” reveals these results: http://bit.ly/2qT5Kxn (accessed June 2, 2017).
7. A Google Ngram Viewer search for “methodological naturalism” reveals these results: http://bit.ly/2pVwcJi (accessed June 2, 2017).
8. Michael Shermer, Why Darwin Matters: The Case Against Intelligent Design (New York: Henry Holt, 2006).
9. Personal correspondence, June 2015.
10. Rens Bod, The Forgotten Sciences: A History of the Humanities (Cambridge: Oxford University Press, 2014).
11. A Google Ngram Viewer search for “Enlightenment humanism” reveals these results: http://bit.ly/2ppE5Ui (accessed June 2, 2017).
12. Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature (New York: Penguin, 2011), 180. See also his forthcoming: Steven Pinker, Enlightenment Now: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress (New York: Penguin, 2008).
13. The term “scientist” was coined by the British philosopher of science, William Whewell, in 1833 and canonized in his 1840 classic work, The Philosophy of the Inductive Sciences. For a history of the word, see: Sydney Ross, “Scientist: The Story of a Word,” Annals of Science 18:2 (1962), 65–85. This is confirmed by a Google Ngram Viewer search of “scientist”: http://bit.ly/2qjFgZP (accessed June 2, 2017).
14. Carl Sagan, The Demon-Haunted World: Science as a Candle in the Dark (New York: Random House, 1996), 424.
15. Michael Shermer, “The Sandy Hook Effect,” Skeptic 18:1 (2013), http://bit.ly/1uUZL7V (accessed June 2, 2017).
16. Pamela K. Kohler, Lisa E. Manhart and William E. Lafferty, “Abstinence-Only and Comprehensive Sex Education and the Initiation of Sexual Activity and Teen Pregnancy,” Journal of Adolescent Health 42:4 (April 2008), 344–351. 10 M. SHERMER
17. E. G. Raymond and D. A. Grimes, “The Comparative Safety of Legal Induced Abortion and Childbirth in the United States,” Obstet Gynecol 119:2 (February 2012), http://bit.ly/1ikYqET (accessed June 2, 2017).
18. Amy Deschner and Susan A. Cohen, “Contraceptive Use is Key to Reducing Abortion Worldwide,” The Guttmacher Report on Public Policy 6:4 (October 2003), http://bit.ly/1jG3rU0 (accessed June 2, 2017).
19. Jared Diamond, Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies (New York: W. W. Norton, 1996).
20. Prableen Bajpai, “North Korean vs. South Korean Economies,” Investopedia (2015), http://bit.ly/2peBHE7 (accessed June 2, 2017).
21. Timothy Ferris, The Science of Liberty: Democracy, Reason, and the Laws of Nature (New York: Harper, 2010).
22. David Hume, A Treatise of Human Nature (London: John Noon, 1739), 335.
23. Other solutions to the is-ought problem have been proposed, such as John Searle’s widely cited 1964 paper, “How to Derive ‘Ought’ From ‘Is’,” in which he proposes, for example, that the act of making a promise becomes the “is” and as such it becomes an obligation that one “ought” to fulfill: John R. Searle, “How to Derive ‘Ought’ From ‘Is’,” Philosophical Review 73:1 (1964), 43–58.
24. Michael Shermer, The Moral Arc: How Science and Reason Lead Humanity Toward Truth, Justice, and Freedom (New York: Henry Holt, 2015).
25. Thomas Hobbes, De Cive, or the Citizen (New York: Appleton-Century-Crofts, 1642), 15.
26. All quotes from Olson, 1990, 191–202 passim. See also: Thomas L. Hankins, Science and the Enlightenment (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), 161–163.
27. Richard Olson, Science Deified and Science Defied: The Historical Significance of Science in Western Culture. (Berkeley: University of California Press, 1990), 15–40.
28. Jeremy Bentham was the first to articulate the grounding principle of animal rights: “The question is not, Can they reason? nor, Can they talk? but, Can they suffer?”: Jeremy Bentham, Introduction to the Principles of Morals and Legislation (1823), Chapter XVII, footnote 122. See full text copy: http://bit.ly/1XdYerr (accessed June 2, 2017).
29. Data source: World Bank, and Francois Bourguignon and Christian Morrisson, “Inequality among World Citizens: 1820–1992,” The American Economic Review 92:4 (2002), 727–744.
30. See also: Max Roser’s web page tracking progress in poverty and many other areas of human and social life: https://ourworldindata.org/ (accessed June 2, 2017), along with the Cato Institute’s web page: http://humanprogress.org/ (accessed June 2, 2017).
31. You can watch the speech here: http://bit.ly/1nUaL4L (accessed June 2, 2017). You can read the full text of the speech here: http://bit.ly/2qQ12RY (accessed June 2, 2017). You can read my essay about the rally and my experiences here: http://bit.ly/2qetArg (accessed June 2, 2017).

Получить ссылку на материал

Спасибо!

Также вы можете подписаться на обновления сайта:

1 Комментарий

    Небольшая неточность в переводе: Шермер говорит о 50 штатах США, а не о 50 разных государствах.

Добавить комментарий